Таллинский пастырь
Протоиерей Валерий Поведский

Владимир Иванович Петров

муж дочери о. Валерия Татьяны

 

Я о частной жизни скажу, не о духовной. О духовной другие лучше скажут. Он сам с Маросейки, матушка тоже. Кто их с матушкой венчал, я не знаю, но обручал кольцами о. Сергий Мечев – в 1930 году, уже будучи в ссылке. Сначала они были духовными детьми протоиерея Алексия Мечева, а потом, после его смерти в 1923-м – о. Сергия. Раньше матушка присмотрела себе другого молодого человека, не с Маросейки, но о. Алексей сказал: «Нет, не благословляю. Здесь найдем». И вот уже после о. Сергий благословил их брак с Валерием, тогда еще мирянином.

О. Валерий был худой, но высокий, а матушка… Она была маленького роста, худенькая, здоровьем не блистала. Но при этом несла большой труд, и я не знаю, как бы без матушки было в семье. В то время вообще быть супругой священника – это было очень трудное дело. И ей нелегко приходилось, и матушка о. Василия Лысака не могла по своей специальности устроиться – не доверяли ей воспитательную работу, в детский сад даже не брали. Какой воспитатель, если муж у нее поп? Об этом не могло быть и речи. Взяли простой работницей в совхоз на бульваре Кадака, они с батюшкой ходили туда…

 Владыка Мануил (Лемешевский) плакал, когда посвящал о. Валерия во священники. Они были за стогом сена. Говорят, у леса – не знаю, был ли там лес, а вот – за стогом сена. Это в тайне все совершалось, в 1938 году. Владыка сказал: «Тебе больше всех достанется». И заплакал.

 

В войну на немецкой территории о. Валерий умирал от голода. Катенька, дочка, скарлатиной заболела и от голода на глазах у него умерла. Он никому не говорил, что он священник. Вдруг вбегает какой-то мужчина: «Батюшка, благослови!» И к нему под благословение. Как-то стало известно, что он в сане, и стал он служить. Спасло это их. Те крошки, которые ему принесли, были для них спасением. И картошечки… Cразу опухоль спала – матушка была уже вся опухшая от голода.

Когда о. Валерия арестовали немцы, матушка Надежда отправилась хлопотать за него и, попросившись на отдых в один из домов, рассказала хозяйке о своей беде. Этот рассказ случайно услышал живший в том же доме начальник полиции. Он велел освободить о. Валерия, которого сперва приняли за связного партизан. Если бы не это стечение обстоятельств, то его передали бы в Гестапо, и он наверняка бы погиб.

В Эстонию о. Валерий попал с немцами – когда они отступали, то гнали население за собой. Из лагеря его освобождали по благословению Владыки Павла о. Михаил Ридигер и о. Ростислав Лозинский, будущий доктор богословия (сын у него – игумен Марк, матушка Софья. Все они уже похоронены в Туле). Так вот, им было поручено освободить о. Валерия. С благословения Владыки Павла, не самовольно. О. Михаил Ридигер знал немецкий и у германских властей пользовался авторитетом.

Когда о. Валерия с семьей привезли в Таллин, то у них из имущества совсем ничего не было – ни чашки, ни ложки. Ведь они же были из лагеря. Поселили их на ул. Фельмани, в полуподвальном помещении. Время было тяжелое, шла война. И снова они голодали. А в соседнем с ними доме жили со своими семьями две сестры, урожденные Епинатьевы – Людмила и Татьяна (мать Вячеслава Якобса, будущего священника, а ныне нашего Владыки Корнилия). Они взяли бедствующее семейство под свою опеку и очень им помогли – и кормили, и приносили все нужное: вещи, одежду.

В 1993 году моя жена Татьяна написала Владыке Корнилию письмо, в котором есть такие слова: «В этом году исполнилось 50 лет с момента освобождения нас из лагеря, то есть от верной погибели, не будь поблизости людей, служивших Богу и ближним. Благодарим и молитвенно желаем Вам и всем вашим близким всяческих благ от Господа. С любовью и благодарностью, потомки о. Валерия». Ей ведь тогда девять лет было, она все это помнила хорошо. Так что это уже история. Так все и было.

 

Батюшка часто читал по ночам Евангелие, также советы старцев, которые и нам рекомендовал. Но основным его чтением было Евангелие – он не расставался с ним и ночью. Первые листочки были исхудившиеся – он восстановил их и читал. Маленького формата, с мелким шрифтом. У батюшки было хорошее зрение. А нам он читал жития.

С детьми был очень мягок, дети не чаяли в нем души. Ни за что их не ругал, а когда их укладывали, то он не давал им плакать. Он ночами мог ходить, укачивая старшего моего сына. Мы все спим, а он все равно ходить будет. Он не давал им плакать. Почему – не знаю.

 

Он к службе всегда готовился, ночью молился. Я уходил в 8 часов, и я знал, что батюшка ночью встает, молится. Он спал не с матушкой, она спала за печкой с моими детьми. У него ложе было, угол икон большой, очень много икон, и батюшка молился там, а я спал за фанерной стенкой. Мне в 6 часов или 7 часов вставать – он стучал, будил меня.

Правило он всегда держал. Когда уже был больным, ему пищу в майонезной баночке приносили. Он службу закончит – и ему на клиросе дадут поесть. А так всегда продолжительные службы и обед лишь в четвертом часу. Батюшка с кладбища приходил усталый вместе с матушкой, до этого времени не ели и нас приучили: пока не кончится литургия, ни о каком завтраке не могло быть и речи… И дома не было никаких завтраков, сухое можно было взять, а подадут за обедом, когда батюшка придет. И никто не возражал, претензий не было.

От детей батюшка успехов в учебе, пятерок не требовал и внимания на это не обращал. Он им помогал, так как был образован – в старое время образование давалось серьезнее, чем сейчас. Детям решал задачки от разу – все знал. Был начитанный. По любому вопросу можно было к батюшке обращаться, на любую тему с ним говорить. Он не требовал успехов – чтобы ты заработал много, или принес хорошие оценки. Он на внутреннюю сторону смотрел, чтобы в доме был мир, чтобы дети обращались друг к другу уважительно. Вот о чем была батюшкина забота  – об этом, а не об успехах.

 

На проповеди батюшка как бы с Богом общался, а если ему мешали – не обращал внимания. Но однажды, к одной женщине повернувшись, сказал: «Ее не слушайте». Были всякие кликушествующие…

Когда отпевали кого-то, батюшка оставался в храме на ночь, читал Псалтирь. Он подавал пример, потому что другие побаивались. И меня приучил: я ночевал один в храме – правда, без покойников, но никакого страха или беспокойства не было.

Поминки у батюшки в храме делать не позволялось. Помню один-единственный раз. Батюшка тогда еще песню вспоминал светскую – «Журавли», которую пел Бернес. Он ее слышал и отзывался о ней положительно.

Батюшка нас приучил двигаться в храме с благоговением, не входить в алтарь без духовной причины, без дела по храму не бродить… Пошел по храму… Захотелось пойти… Мы знали, что это грешно – свое желание выполнять. Это батюшка довел до нас, это он нам внушил. Никакой торопливости быть не должно, как бы ты ни торопился, никакой небрежности – ты же перед лицом Божиим ходишь в алтаре! И спиной к алтарю стоять нельзя было, даже не во время службы.

 

Под надзором батюшка был постоянно. Он не мог никуда уехать без разрешения – это сейчас батюшки ездят… Властей он остерегался, потому что кто ходил в КГБ, тот ходил и к нему на исповеди… Вызывали его, один комитетчик, рука у него была перевязана, говорил: «О каких ты там темных силах упоминал? Сейчас как дам!..» Слово какое-то употребил – не «врежу», а другое, батюшка говорил… А он ответил: «Да, в настоящее время нас обступают темные силы» – он имел ввиду диавола, а не этих… Батюшка подчеркивал много раз, что власти искали путей развалить Церковь изнутри. Он много примеров приводил.

Когда закрывали храмом Пюхтицкого подворья, батюшку вызвали в Горисполком и сказали: такого-то числа сдать по описи все – серебряные ложки, посуду, золотые крестики, которые висели на иконах. Все! Приехали из таксопарка крытые брезентом машины ГАЗ-51, шофера и какие-то рабочие грузили. Я с батюшкой находился в то время в храме. Грузили все, что можно было вывезти ценного, ничего нельзя было взять – ни ложечку, ни вилочку. По описи. А не исполни батюшка этого – сразу отбиралась справка о регистрации духовного лица, то есть разрешение на служение, которое выдавал уполномоченный. Эта справка сразу анулировалась за любое нарушение – за самовольный отъезд, за службу где-нибудь на дому. За все это очень строго преследовали. Потом храм разрушили. Очень красивый храм. А батюшку отправили в Никольскую церковь.

 

Последние годы я топил в храме. Батюшке холодно было, Никольский храм холодный очень. Была своя котельная, только надо было заранее прийти и нагреть котел. Я числился истопником, но не ради заработка, а чтобы больше пользы батюшке принести. Когда батюшка лежал в больнице, я ходил к нему пешком, не хватало терпения автобус ждать. Он со второго этажа меня благословлял.

 

Батюшка всегда находил силы в вере, он до конца верил в Бога. Однажды постучали в окно – «Выйдите кто-нибудь, Поведские!» – батюшка говорит мне: «Володя, выйди». Я вышел на крыльцо – стоит «воронок». Я туда зашел – столик в машине, двое в гражданском. «С Серафимом вашим плохо». – «В чем дело?» – «Он убит». Я захожу обратно: «С Симой плохо». Батюшка: «Что, убит?» И сразу поручи, епитрахиль, стал молиться. Ни слезинки у него не было – переживания, конечно, были в лице, но он все прелагал в молитву.

К Серафиму я еще успел, не заливая воды – у нас машина во дворе стояла. «Сима, Сима…» Он еще теплый был. На втором этаже лежал, на лестнице, на носилках. Его бы спасли, но в больнице кислорода не оказалось. Три вида ран у него было, от трех разных ножей… Он был с друзьями-эстонцами на спуске с Вышгорода, у парка. Возникла ссора с группой русских подростков, все получили ножевые ранения, но Серафим больше других. Никто из виновных не был пойман, но несколько лет спустя в предсмертной записке одного самоубийцы было сделано признание в соучастии в этом преступлении…

Когда в войну сгорел его сын, Коленька… Батюшка только что вынес его, закрутился здесь – а Коленька опять убежал в дом и под кровать спрятался, а дом в это время рухнул. Так что у него трое детей погибло. Душевными скорбями человек очищается, и батюшка был явлен нам как образец смиренного терпения скорбей. Он все переносил мужественно за счет своей твердой веры.

 

 

 

^

наверх

© Православное Издательское Общество Священномученика Исидора Юрьевского

Таллин 2015