Таллинский пастырь
Протоиерей Валерий Поведский

Инокиня Сергия

 

У нас блаженная была, барышня, – она была барина дочка, так все звали ее барышня. Она говорила: «Везде будут беды, а этот край Господь сохранит». И ведь правда, сохранил Господь Псковщину – у нас особенных бед не было. И Псково-Печерский монастырь сохранился, и старцы остались. И в Святых горах – это сейчас Пушкинские горы, а раньше назывались Святые, – там и старцев было много, там и явление Божией Матери было. Монастырь мужской был до революции, потом разоренный, теперь его восстанавливают. Раньше крестный ход был кругом этих гор.

Собор наш нестроенный, сам из горы вышел. Это тоже святыня большая. Раньше моя бабушка туда ходила. Сам собор из горы вышел, а к нему уже приделы пристраивались. И до сих пор Господь его сохранил, открыли этот собор, там большая святыня, Божией Матери икона, как она пастушку-то явилась. Пастушок пас стада, и вот она ему явилась. Эта икона и часовня – все сохранилось. А собор – он и вправду нестроенный. Власти сказали, что выяснят, из какого материала этот собор. И столько они трудились, чтобы пробу взять из стен – только грязи навели, а так и не узнали, из чего они сделаны, стенки-то. Если бы узнали, так сразу бы написали.

Сама я из Выбора. Церковь у нас закрывали в тридцать втором году, иконы все были деревянные, храм деревянный, как на блюдечке, такой храм… И жгли иконы, в этой же церкви жгли. Помню Введение Божией Матери, такая деревянная икона, и в ней сучек был. Как кололи, сучек откололся. А мама, не долго думая, принесла домой эту икону – только уголок откололся, а вообще она целая была, деревянная икона, и так у нас висела до войны. А то еще апостолы были, их тоже жгли. И вот один апостол – откололи его, личико оставили, мама принесла, и этот апостол у нас стоял. И не знаем, какой, потому что отколото было. А личико осталось… Вот как делали – все жгли.

Село Выбор, Выборский сельсовет, а раньше была Корешевская волость, от села Кореши. Там была и больница, и почта, и ярмарки в праздники, по три дня там гуляли. И вот однажды по Выбору шел Ваня блаженный – после он у нас еще жил, – а одна женщина пошла за ним, подсмотрела. Он шел по Выбору: «Господу помолимся. Господи, помилуй!» И вот какой дом покадил – тот и остался, а так все сгорело. Началось с одного края и по ветру перекидывало. А Ваня – храни его Бог! «Господу помолимся. Господи, помилуй!» Кадил эти дома, кадил...

Он мало говорил и плохо, но когда у нас жил, то получше стал говорить, потому что постарше стал, а смолоду плохо говорил. Ваня у нас такой был. Но Ваня у нас был тоже не простой. Был еще другой Ваня блаженный, слепенький, но тот уже в годах был, лет 60-ти, когда его забрали. Его ведь немцы забрали и расстреляли. Немцы таких расстреливали...

Наш Ваня жил у одного хозяина 9 лет, у другого 10 лет, а потом пришел к нам, мама его привела, позвала: «Ванюшка, пойдем ко мне!» Так он как в деревню – прямо к нам, мама его всегда кормила. Ну, его все знали, он всегда в церкви был, когда служба. А правда, он был не простой человек. Я как-то еще девочкой бежала в деревню, было поздно уже, и увидела его – как он молился! На все четыре стороны: «Господу помолимся. Господи, помилуй! Господу помолимся. Господи, помилуй!» И все крестит. Но это редко было – такое состояние молитвенное, как я его встретила. Обычно он юродствовал.

Перед войной приходил – придет рано, обежит все свои места, по каким он ходил деревням, в Морозы, в Исаково, а потом в Выбор – он его Питером называл. Придет, сядет под окном и воет вот так потихоньку – без конца и без начала. А тетенька, дядина жена, говорит: «Как Ваня воет – так за душу и тянет!» Вот я, не долго думая – на ногу легкая: «Ты перестанешь?! Ты замолчишь, или нет? Ты душу всю тянешь!..» Наругаю, наругаю его и убегу. Только я за дверь – уже опять завыл. Это перед войной он так выл. И навылся же народ, навылся, правда. Вот так он выл – как бы знамение давал, что будет народ выть. И выл-то он полгода, или год самое большее, а потом перестал. А я, грешница – наругаю его, наругаю, он замолчит, пока я не ушла, а потом опять за свое.

Так вот, тетка сказала мне: «Ваня не простой. Я, говорит, на себе испытала». Она была верующая, тетенька. У них было зарыто шесть мер ячменя. Ячмень был зарыт в землю, а кто-то вырыл. Кто-то нашел и вырыл. Ну что ж… А тетенька была очень добрая, но немножко жадноватенькая. И вот она про себя подумала: «Ване надо бы милостыньку дать – а вот и вырыли ячмень-то…» Ваня идет мимо и не заходит. И день, и два, и все не заходит. А то к ним первым заходил. Тетя видит такое дело – подглядела его, подкараулила, выскочила: «Ванюшка, прости меня, великую грешницу, я согрешила, пойдем…» Она подумала только, что вот вырыли ячмень, Ване надо милостыньку дать, а вот теперь как бы и не с чего. Но у них был хлеб, был, просто она такая бережливая была. Подумала и согрешила – а он и не стал ходить. И стал мимо, хотя она ему и не говорила... Ну, она попросила прощения – и он снова стал ходить, как раньше. Она убедилась, что Ваня не простой. «Потому что откуда бы он знал, что я подумала?» Были такие факты, Царство ему Небесное.

Когда война началась, маму забрали, мы очень ее ждали. Вот, помню, мы с Катей колоски собирали, пришли домой, Катя говорит: «Ваня, ты знаешь, наверное – говорят, что ты все знаешь, – когда же мама-то придет?» А он: «Три часа… Три часа… Три часа…» Катя говорит: «Посмотрим завтра, потому что сегодня уже четыре…» У нас ходики такие были. Ну что ж, и завтра нет, и послезавтра. Ровно через три года мама пришла. Ровно через три года. «Три часа… Три часа…» Вот три года. Она у хозяев жила. Ее немцы быстро отпустили – но фронт было не пройти. Она в Литву попала и там батрачила. Так вот, Ваня никогда не говорил, что мама не придет, а про папу никогда не сказал, что придет. Папа был как враг народа – по 58-й статье. Его, наверное, сразу убили.

Он в магазине одно время работал, зерно принимал. Старался всем сделать добро. Вот, скажем, хлеб не принимали, издевались: «Сырой!» Придерутся… А папа моргнет: мол, потом приму.

Когда церковь закрывали, его звали ломать, а он сказал: «Как я могу ее разрушать, если я сам хожу в церковь?» Папа очень красиво читал. И не писался он в коммунисты. Начальник НКВД ему сказал: «Не идешь с нами рука об руку – сотрем тебя с лица земли». Прямо в глаза сказал. А папа все равно не шел рука об руку с ними. Первый раз посадили его на два года, потом он пришел домой, немножко отходил. А потом все-таки приехали, забрали в 37-м году. «За то, что в церковь ходишь, кулакам подражаешь…» Ну, какие кулаки – своим трудом жили люди, папа местных-то знал. Вот так он и погиб. Царство ему Небесное.

Папу взяли, потом его видели в районе. Как он сел в кузов, перекрестился, не стесняясь – он же верующий был… Одиннадцать лет отслужил в армии, японскую войну захватил,  все войны прошел, еще холостой был. Это с его слов я помню. Когда все за границу бежали – Советская-то власть пришла, расстрел! – папа помогал, чтоб могли уехать. До станции было порядком, а за границу пешком не уйдешь… Помогал, а сам остался. Не уехать. Его – к расстрелу. И повели, а он Божией Матери молился всю дорогу. С полкилометра надо было идти. Подвели к могиле, глаза завязали – и едет верховой, да криком кричит: «Отменить расстрел, отменить расстрел!» И те, которые привели его расстреливать, развязали ему глаза и повели обратно. А все равно судьба такая, что пришлось ему этот крест испытать...

 

Я приехала в Таллин в 1948 году и сначала в Казанскую церковь пошла. А потом у нас на работе выходила замуж сестра Макара Петровича, старосты нашего бывшего, и мы пришли в церковь на подворье. А там батюшка Валерий как раз панихиду служил – и какая была панихида!.. Я послушала – и мне так понравилось, что я с тех пор стала ходить только на подворье. И ходила все время, пока батюшка был там, потом уж за ним в Никольскую перешли.

У батюшки такое было дело, что его ведь посвятили в 38-м году, в самое жесткое время, в самое страшное, когда всех уничтожали – ежовщина была для верующих. У о. Валерия отец тоже священник… Когда батюшка женился в 30-х годах, его отец уже был в ссылке. Перед тем, как жениться, он ездил к отцу за благословением, нашел его там.

В тот день, когда его посвятили, он всегда служил Литургию и проповедь говорил. И я как раз случилась в церкви – я, в общем, не так уж часто тогда ходила… И вот о. Валерий так начал говорить: «Наверное, мне Господь поможет донести свой крест…» И рассказал, что когда его посвящали, то назначили срок на второй день Успеньева дня. И сообщено ему было так, что если он к этому дню не приедет, то посвящение не состоится – это он так на проповеди говорил. И вот батюшка хочет ехать. Идет на вокзал. Билетов нет, народу – толпа. Нет билетов – и неизвестно, когда еще эти люди уедут, которые раньше там стояли. Ну, что ж… Батюшка сам рассказывал: иду я, говорит, по перрону и думаю: значит, такова воля Божия, значит, я не готов к посвящению… Да будет воля Божия… Иду, говорит, и так размышляю, что, значит, мне не суждено…

Не заметил, как прошел эшелон и подошел к паровозу. Выходит из паровоза человек, подходит к батюшке и говорит: «Вам очень нужно ехать?» – «Да, очень нужно, но билетов нет». – «Идемте». Ведет его в паровоз, там где-то сажают его в уголочке – и батюшка едет. И приехал ко времени. И его посвятили. Вот он и говорил: «Значит, такова воля Божия, что это все состоялось». Несмотря на то, что время такое страшное было, очень страшное.

Так батюшку посвятили, и он приехал. А они уже жили в Орле. Как они попали в Орел – я не знаю. батюшка работал на заводе инженером. И на хуторе снимали у одной женщины, чтобы детям молочко – маленькие все… Когда война началась, матушка поехала туда, где они снимали, в деревню, а батюшка должен был к ним приехать. Получил свой паек, собрался ехать к матушке. А там двадцать километров было от Орла, где они жили. Он собрался пешком идти. Двадцать километров – ну что это для молодого человека?

Вышел за город – и машина едет военная, с солдатами. Он руку не поднял, они сами его пригласили: «Садись, поедем». Батюшка говорит: «Да я дойду…» – «Нет-нет, садись, садись, поедем». Батюшка сел, поехали. Двадцать километров. И вот подъезжают – осталось, наверное, километра два до села, где матушка находится. В лесок въехали – и машина забарахлила, что-то надо было там подремонтировать. Батюшка поблагодарил всех и говорит: «Мне тут недалеко, полтора километра,  я теперь пешочком дойду, дорожку знаю…» Поблагодарил и пошел. Не прошел и полукилометра, как машина эта взорвалась. Вот что там было, что она взорвалась? Разумеется, все погибли. Этот случай рассказывала матушка, уже батюшки не было, не на сорок дней, а, может, на год… Не помню, на какой день, на какую-то дату рассказывала. Там нас несколько человек было, и вот она рассказывала, как батюшку Господь хранил. Вот это первый случай. И батюшка пришел, все хорошо.

Ну, что ж, война началась, идет война –все в суматохе бегут, кто куда. А матушке куда там с ребятами? Да еще одного она воспитывала – матушкина подруга умерла, не знаю, в тот раз, или позднее, а сын остался. И вот с детьми вышли из дома – своих пять, да вот этот Сережа, шесть детей, да еще кто-то был. А место такое – лесок, и там наши русские части в окружении.

Вышли на дорогу. Смотрят – впереди военные стоят. Вроде бы русские. Ладно, пришли к этим военным, дорога привела. Это были русские военные, попавшие в окружение, но оружие у них было. И начальник сказал: «Мы вас хотели сейчас…» Как он сказал? – то ли уничтожить, то ли скосить, с землей смешать. Ну, огонь открыть по этой группе – а там инвалиды и дети. И батюшка тут же был, со всей семьей, с детьми, да еще Сережа и, кажется, мать его была еще жива. Начальник сказал, что они вовремя увидели, что это русские люди с детьми. А то подумали, что немцы. Вот тут уже в другой раз Господь сохранил. Так она рассказывала. Сохранил в другой раз от смерти батюшку.

И вот они пришли в деревню какую-то и жили там в школе, как беженцы. Катенька там умерла, самая младшая девочка. Умерла от голода. Топить нечем было, батюшка каждое утро ходил с постелью к стогам. Соломой набьет матрас и принесет. А что это – солома? Пока горит она – тепло, а сгорела – и все. Вот этим они топили. Там была одна женщина – как батюшка ее поминал! «Помяни ее, Господи!» Очень им помогала много. Сельская, местная женщина.

Вот так кое-как они жили, и зиму они прожили. Настала весна, и первые грибы появились – это сморчки. И вот они пошли в лес, набрали сморчков – а это же ядовитые грибы, их же надо кипятить много и сливать. Потом их можно кушать, но только надо много над ними потрудиться. Я-то знаю, потому что у нас такие тоже росли. А они набрали этих грибов, наварили и отравились. Все отравились, все. Да так сильно отравились, что думали – всем конец. И батюшка уже написал письмо, чтобы снесли его кому-то передали, это письмо, на случай, если придется его хоронить – что он в сане священника.

И вот чудо Божие: как только батюшка это написал – и все они стали поправляться. Вся семья, все. Как только смирился, к смерти приготовился… И вот все стали поправляться, поправляться – и поправились. Но письмо-то было уже написано и, наверное, кому-то отдано. Вот так, должно быть, и узнали там, где батюшка-то жил, что он священник. Так устроил Господь.

А там за двадцать километров был храм. За двадцать километров – тоже порядочно. Храм был. Он не был разрушенный, а был закрыт. Это все матушка рассказывала уже после батюшки. И вот сразу нашлись люди верующие: «У нас храм стоит, батюшки нет, а тут батюшка рядом». И вот его скорее туда, в этот храм. И батюшка там начал уже служить, в этом храме.

Матушка смеялась: «Когда батюшка стал служить, то мы уже голода не видели». Ждут его, он неделю там находится, а потом домой приходит, приносит лепешки какие-то, ну, в общем, все, что можно было покушать. Уже голода не было у них. Люди жертвовали, просили помолиться. Ну, батюшка такие панихиды служил! Он и здесь так служил. Такого не бывало, чтобы он что-то опустил… Как хорошо служил! И возгласы у него были со слезами – особенно когда «Приидите и ядите, сие есть тело Мое…» Его даже вызвали: «Что ты плачешь, мол, народ привлекаешь?..» Ведь в советское время как строго было… Так он остерегаться стал, а все равно со слезами молился .

Он много скрывал свою духовность, о. Валерий, он не хотел прославляться как бы. Но молитва его сильная – я даже на себе испытала. Ведь мой-то дурень – он же хотел в партию вступить. А мне этого не хотелось. «Батюшка, помолись, хочет в партию вступать». А батюшка: «Кому надо, помолюсь». Проходит время, все забывается, а потом опять… В последний раз нашла анкету уже заполненную, чтоб в партию поступать. Говорю: «Батюшка, вот уже анкету нашла заполненную для партии». Он опять помолился. И вот тут что-то у них расстроилось, да так, что от кого он надеялся рекомендацию получить, тот что-то такое ему нагрубил – и пошло, и пошло. Рассорились. Так и не стал… И все по молитве батюшки. Все по его молитве.

А вот начинал он службу в одиннадцать, в десять начинались часы. Он не торопился, потому что долго утром правило дома справлял, а ведь поспать тоже надо, ведь уже в годах…

Вот, значит, служил он, и голода у них уже не было, все хорошо. Прошло время – и уже матушка переехала туда к батюшке жить, в сторожку при храме. И вот пришел фронт, начался бой – а это ведь зажигательные пули... И загорелась их сторожка. Люба, дочка старшая, хоть и больная, а встала, накрылась одеялом и вышла. Таня немножко погорела, где-то искры на нее попадали, а Колька вообще остался, его и не заметили. Шесть лет было мальчику. Матушка Надежда так рассказывала, что Колька не вышел, остался в доме, а Таня и Люба вышли, и Сима – все вышли. И крик – он закричал, Коля. И о. Валерий хотел броситься в огонь за Колькой – матушка задержала. Матушка не пустила: «И Кольку не спасешь, и сам погибнешь». И так Колька сгорел. Они не могли его вынести. Такая вот трагедия. Очень тяжело было. Но я так поняла, что батюшке знамение было какое-то, сообщено было что-то свыше. Ну, что ж, они благодарили Бога, поминали Колю. Ангелок шести лет умер. Мученик…

Батюшке знамение было и про Симу… Я знаю то, что батюшка рассказывал у нас лично – он к нам приходил. Что он молился: «Господи, чтоб он шел спасительным путем, не заблудился...» А Господь попустил иначе – и батюшка как от Господа принял это, когда Симу-то зарезали. Семь ножевых ран было, пока до больницы везли, он и умер. Сима уже был взрослый, десять классов уже закончил, или кончал десятый, не знаю. Батюшка рассказывал, что он молился: «Господи, только бы он шел правильным путем, спасительным путем, а то лучше его возьми, пока он еще чистый». Так он говорил. И Господь его взял. Землю покинул.

Батюшка никуда не пошел – ему же предлагали, чтобы разыскивать убийцу. Он никуда не пошел. Но потом все-таки пришли, сказали ему, что это был сын одного офицера. Но сами они никуда не ходили, не жаловались, никуда не заявляли. Делайте, что хотите. В розыске-то все равно искали этого убийцу.

Вот так батюшка смирялся. И много о чем смирялся. А матушка – она очень была умная, но характер строптивый, очень строптивый. Когда батюшка собрался на ней жениться, мама его не благословляла, пока они не съездили к одной старице, которую они знали. И вот они ездили все – и матушка, и батюшка, и мама. И она принимала всех порознь – маму, батюшку и матушку. Всех порознь. И после этого мама о. Валерия смирилась. Дала благословение. А от отца уже было благословение у него, потому что он ездил туда, в ссылку.

 

Матушка рассказывала... Это было при немцах. Враг не дремлет, какую-то смуту сделал, и батюшку забрали. И вот матушка пришла в Орел его разыскивать, зашла к одной знакомой и в сердцах рассказала ей все от начала до конца, как это случилось, и что она не знает, чем это кончится. Матушка была расстроенная. И она знать не знала, что на квартире у этой знакомой жил следователь, который батюшкой занимался. И он все это слышал. Оказалось, что в этом деле было много неправды. И когда матушка уже готова была уходить, он вышел и сказал: «Я все слышал. Я веду дело вашего мужа. Уже завтра он будет дома». Матушка спокойно ушла, и сам следователь сделал все, чтобы его отпустить. Понял, что в этом деле какая-то суматоха наведена. На другой день он его отпустил, этот следователь, и батюшка приехал домой. Вот как Господь его хранил. Остался он вместе с семьей, и всех их эвакуировали уже сюда, в Таллин. А так отпустили бы? Неизвестно.

 

Когда их немцы пригнали сюда, в лагерь, то они все были истощенные, матушка болезненная, как она и всегда была болезненная. Так она и приехала сюда. Такая была больная, что думали – вот-вот умрет. О. Михаил Ридигер, отец нашего Патриарха, причащал ее в лагере. И ходила туда к ним… Такие здесь были – Богачевы. Они были из Печор, очень верующая семья. У них были дети, старшая дочка училась на врача, хороший была врач, хирург. Она и по-немецки говорила. И вот эта дочка, Люба, помяни ее Господи, пойдет, с охранниками поговорит – и они ее пропустят. И вот она узнала, что там священник, матушка больная, и они стали помогать им – эти Богачевы. Все через Любу, потому что она говорила по-немецки. Люба Богачева, Царство ей Небесное. Она была известный врач, хирург. Здесь, в Таллине. Мама была у нее, Екатерина, очень верующая, и всегда ходила к нам, в Никольскую. Очень они помогали. И потом батюшку выхлопотали.

Его поставили служить на Ситцевую. Владыка Павел поставил сразу его служить – и даже без документов, не было у него грамоты на служение, ничего не было. Из лагеря – какие документы?

Потом он на подворье пошел. Матушки там служили, и какие службы были… Но как там было духовно, я не могу сказать. Такой храм… Не зря один блаженный говорил, когда он строился: «Храм-то крепкий, а постоит недолго». Это матушка мне говорила. Забыла, как имя того блаженного, но матушка его называла. «А постоит недолго…» Я благодарю Бога, что там сейчас магазин цветочный, а не что-то такое – не кабак. Батюшка там потрудился много – и в такую даль надо было ехать трамваем. А трамваи – они то ходят, то не ходят…

Он как у храма на Ситцевой поселился, так и продолжал там жить. Его там поселила такая Трифена к себе на квартиру. Эта Трифена была зажиточная, потому что раньше магазин свой имела. И вот о. Валерию была выделена там квартира, где он и жил. Но квартира неудобная, неудобная. А сама она жила вроде дальше. А потом, не помню, когда, она уехала в Канаду, у нее там родственники нашлись. Она верующая была, в церкви помогала. Теперь она уже там, я слышала, умерла. Царство Небесное. Вот там он и жил.

Когда батюшка уже больной там лежал, я ходила помогать матушке, она совсем была расстроенная. Батюшка лежал, уже комната ему была дана. Я приходила – когда пол помыть, когда что… А батюшка задает мне вопрос: «Шура, ты молишься за меня?» – «Батюшка, как же, молюсь!..» – «А ты знаешь, как молиться надо?» – «Не знаю…» – «Ты молись так, как Господь молился: желание свое говори, а потом прибавляй: да будет воля Твоя, не как я хочу. Чтоб была и воля Божия. Так и ты обо мне молись».

А что же, я знала, что батюшка умрет. Потому что у нас там на родине была блаженная – она не говорила, а только пела. Муж ее погиб в Финскую войну, в 39-м году. И после этого она такая стала. Отец ее родной кипятком даже лил на нее, чтобы она заговорила, но вот она замолчала. Жила там, дети при ней были, две дочки, одна очень верующая, а другая – не знаю. Она когда кого принимала, всегда молилась, становилась перед образами и молилась долго, минут по пятнадцать, а то и больше. А потом каждому что-нибудь пела и читала из Евангелия, из Посланий или иногда из пророчеств. И все это – стоит перед Богом и читает. Не было у нее никаких книг, ничего, а все так, как Господь ею располагал. Великая угодница…

И вот я была у нее много раз, и была в последнее время, когда батюшка был больной. И думаю: «Господи, что она будет петь?..» А она спела: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыка». Я-то обрадовалась, что, слава Богу, не «Со святыми упокой», а оказывается, что это то же самое – «Ныне отпущаеши…» Пришла, рассказала батюшке. А батюшка так принял: «Ну, значит, ныне отпущаеши раба Твоего…» Он понял, что надо уходить. Незадолго до смерти это было, последний год. Вот я была летом, а батюшка умер 13 марта. Нина, врач, меня ругала: «Вот, ты наговорила батюшке, а батюшка теперь лечиться не хочет…» Он, оказывается, говорил ей: «Мне ж все равно помирать, Шура-то мне сказала…» Ай, как Нина меня ругала…«Тебе старушки там наговорят, а ты все батюшке…» Вот как ругала, спаси ее Господи…

 

Он любил молиться, любил молиться… А проповеди говорил… Вот когда Литургия шла в воскресенье, наверху пели певчие все платные, там такие мужчины были, даже один так резко высказался: мол, что ты там болтаешь? Батюшке замечание сделал. А батюшка только так покачал головой. После тот извинялся, конечно – ну, он пьяный был… Так батюшка побыстрее проповедь говорил, чтоб они ушли. Торопился. А вот в воскресенье вечером… Во всем Таллине не было службы, только у о. Валерия. Одно воскресенье Спасителю акафист нараспев всем народом, а другое воскресенье – Успению Божией Матери, потому что у нас же придел Успения Божией Матери. И канон святому следующего дня. Если нет, то Архангелу Михаилу. Это было каждое воскресенье. И больше нигде не было. И в соборе не было. В соборе чтобы служба вечером каждый день – это Владыка Виктор установил, спаси его Господи, он короткое время здесь был, года два. А до этого чтоб в воскресенье вечером – хоть умри, ни в одной церкви. Только у о. Валерия.

И вот тогда о. Валерий по сорок минут проповедь говорил. По сорок минут – и стоял. Мы устанем – присядем, а он никогда. Стоял – и слабый, слабый… Он же давно болел – с больным желудком. И вот он до самой смерти – только месяц перед смертью не послужил, а последний раз он служил в четверг, вот как раз с акафистом Святителю Николаю. Неопустительно был Святителю Николаю акафист, неопустительно каждую среду вечером, а в четверг – Литургия. Так чтил – храм-то Святителю Николаю… Говорят – народ не станет ходить. При о. Валерии весь правый придел был заполнен народом, когда акафист нараспев пели. Как народ ходил – потому что все Святителя Николая чтят, мало в какой семье не найдешь образ, мало в каком доме не было каких-то знамений от Святителя Николая.

Неопустительно в четверг Литургия, а в среду вечером акафист Святителю Николаю. А так еще в праздники – а праздники были почти через день. Всем чтимым иконам и святым, и всегда с акафистом – преп. Сергию, преп. Серафиму Саровскому. Всегда с акафистом были всенощные – никому не ленился. Вот такой он был молитвенник, Царство ему Небесное, дорогой батюшка, очень дорогой батюшка… И к тому же еще ходил – и кого-то причастить, и все требы исполнял. Я была больная, ему сказали – так они пришли с матушкой проведать. Он всем хотел сделать добро. Меня-то!.. Кто я? А он пришел меня проведать. Такой батюшка был отзывчивый… Нет теперь таких, нет. У него же машины не было, это все транспортом, трамваем да автобусом.

Конечно, батюшка по жизни святой. Столько перенесено… У него глубокая вера была, глубокая вера. Конечно, это не относится к о. Валерию, но я однажды сон видела еще при жизни его, как будто бы нас позвали за веру. Ну, как при советской власти. И оказались мы в церкви. Церковь какая-то – как в Почаеве, где преподобный Иов похоронен, там церковь похожая. Иконостас впереди, а мы здесь сидим – батюшка в центре, я слева, тетя Паша – такая была у нас благочестивая уборщица, – тетя Паша справа. Только трое. И кто-то говорит, как из алтаря доносится, я слышу. А что он говорит? «У о. Валерия глубокая вера, у тети Паши большая…» А про меня сказал: «Вера маленькая».

Я пришла на исповедь, батюшке рассказала. А он мне сказал: «Это хороший тебе сон, это на хорошее. Но радоваться не будем, и горевать тоже не будем. Что Господь даст, то и будет. На все воля Божия».

Вот так все шло очень хорошо, но когда подворье стали закрывать, было очень скорбно. Всем хватало скорбей, потому что жалко – такая святыня нарушилась. А батюшка покорился воле Божией, так уж сильно не переживал. Он ведь и Симу хоронил в подворье. Народу тогда было – как на Пасху. Они так хорошо себя вели – и матушка, и батюшка. Не то, что криком там кричать – сын молодой, 18 лет… Но слез отцовых не было. Батюшка во всем покорялся воле Божией. Значит, так надо было… Скорбел, но не убивался так, как мы, люди мирские. Про то, что батюшке было про Симу откровение от Господа – это он сам у нас дома говорил. А какое откровение – не сказал. Только что Господь открыл ему что-то, и он молился, что если Сима заблудится, то лучше, Господи, Сам управь, возьми его, пока он еще чистый. И Господь взял его. И про Колю было тоже ему откровение, но он тоже не сказал, какое, а спросить было неудобно. И они как-то так с благоговением отнеслись, не с криком и слезами, как у нас по-мирскому, а все было сопряжено с волей Божией. И батюшка это всегда так… Легко с ним было, очень легко…

Один раз я дочь привела причащать в Великую Субботу. Ей года четыре было. Батюшка говорит: «А сама-то будешь?» – «Так я же не готовилась…» – «А причащайся!» – «Так я хотела в Святую ночь…» – «И сейчас, и в Святую ночь причастись!» Вот так. Как благословит. Я так и сделала – и тогда, и в Святую ночь причастилась. Хорошо было с ним жить. Батюшка был очень благодатный, сейчас таких нет…

 

 

^

наверх

© Православное Издательское Общество Священномученика Исидора Юрьевского

Таллин 2015