Таллинский пастырь
Протоиерей Валерий Поведский

Мария Владимировна Петрова (внучка о. Валерия)

 

Однажды в записях дедушки я нашла его автобиографию, написанную по запросу каких-то бюрократических ведомств. Вначале это было достаточно пространное описание, но поскольку оно состояло из череды трудностей и земных потерь, он все вычеркивал и вычеркивал, пока не осталась лишь фраза: «Бог знает, сколько пришлось вынести» (неточно). Так и здесь, суть моих воспоминаний о нем можно выразить единственной фразой: в моем восприятии он был очень похож на Христа – тем потоком Любви к людям, который ощутимо исходил от него.

Впечатления детства – это беспрерывная череда людей, идущих к нему с самыми разными духовными недугами. День всегда начинался с молитвы, затем утренняя служба, по окончании которой он хватал в охапку нас, внуков, и с кем-либо еще, дождавшимся, нуждающимся в беседе, ехал в лес (Рокка-аль-Маре). Обратно возвращался к краткосрочному обеду, потом спешил на вечернюю службу, после службы опять люди, за ужином – беседы с ними, и так – до глубокой ночи, когда мы, малыши, уже засыпали. Просыпаясь, я видела у дедушки свет. Он читал...

Из прессы для него выписывались газета «Известия», журналы «Знание-сила», «Наука и жизнь». На тумбочке рядом с кроватью помимо писем и духовной литературы постоянно находился томик басен Крылова.

Семья была большая, жили вместе, и мне зачастую доводилось, сидя за уроками, слышать беседы дедушки с людьми. Не помню, чтобы он навязывал свою точку зрения, зато часто и свободно цитировал кого-либо из Отцов Церкви (Иоанна Лествичника), из русских классиков (Достоевского и Толстого), мягко убеждая собеседника. Рядом с ним все казалось ясным и понятным.

У дедушки была достаточно обширная библиотека. Когда я в довольно юном возрасте взялась за чтение «Бесов» Достоевского, он предложил параллельно прочесть «Что делать» Чернышевского. С возрастом мне стало понятно, что в плане воспитания это было «соломоново» решение.

По окончании седьмого класса мне было поручено написание доклада на тему «Наука и религия». Школьный педагог предполагал атеистическую направленность работы. Дедушка помогал с подбором материала. В результате в докладе с использованием ссылок на труды Ломоносова, Канта, Линнея, Эйнштейна и других ученых с мировым именем была убедительно доказана непротиворечивость науки и религии. В данном случае дедушка вмешался по понятным причинам. Но к точным наукам, особенно к математике и черчению, он всегда проявлял живой интерес. Школа, в которой я училась, была с физико-математическим уклоном. Когда давали задание, требующее красивого решения, мы искали его вместе. От процесса поиска он получал явное удовольствие.

Время, когда дедушка был с нами, остается самой счастливой порой моей жизни еще и потому, что все внутрисемейные проблемы бывали им решены даже без повышения голоса на кого-либо, хотя среди нас были люди и с командными голосами. Но меня, тогда еще маленькую, удивляло то, что даже кот безошибочно определил в дедушке главу семьи. Пойманные в подвале мыши с гордостью приносились и складывались именно на дедушкин прикроватный коврик.

Если нам, детям, доводилось обижаться на какое-либо решение взрослых, дедушка долго и терпеливо разъяснял его целесообразность, прикладывая немалые усилия, чтобы оно было принято без обид.

Детей – всех, а не только нас, своих, – он любил особенно. Есть фотография, где дедушка со счастливой улыбкой держит на руках какого-то кудрявого младенца. Помню топорик, сделанный дедушкой для маленького брата Валерика и специально притупленный, чтобы тот не поранился. Когда заболел младший брат Коля, и его с маменькой положили в больницу, каждый день дедушка с нами ездил их навещать.

Он всегда был в хорошей спортивной форме, в 70 лет озеро Харку переплывал, много и легко ходил, спорил со мной, что если на короткой дистанции я его обгоню, то на длинной – он меня.

В личных вещах, книгах, записях у дедушки был идеальный порядок. Насколько снисходительным был он к нам, детям, и вообще к людям, настолько же строгим к себе. Таким организованным он был с детства. Он рассказывал, что как-то в юности ему пришлось остаться с братом и сестрой, без взрослых. Вернувшаяся через несколько дней тетка похвалила его за содержание дома.

Он был очень обязательным по отношению к людям. Вел обширную переписку и к праздникам, из-за отсутствия времени, привлекал меня к написанию поздравлений. Я подписывала адреса на конвертах, а он составлял поздравления, но обязательно всем. А это, как помню, более трех сотен имен.

Он много учился и был настойчив в доведении начатого до конца. После гимназии поступил в Императорское высшее техническое училище (ИВТУ), ставшее после революции МВТУ им. Баумана. Был исключен за происхождение, экстерном закончил Егорьевский механический техникум, а затем, не смотря на все препоны, и МВТУ. До войны был главным инженером на заводе.

Иногда перед сном дедушка выходил погулять во двор. Это было мое время. Я просила рассказать про его детство. Помню из этих его рассказов – про фейерверки, которые устраивались в поместье его отца по праздникам, про его членство в Христианском студенческом союзе во время революции. Но давать политическую оценку событиям (при детях, по крайней мере) он избегал. Хотя допускалось, чтобы мы многое слышали – про Солженицына, Аллилуеву, etc.

Брак дедушки с бабушкой был предсказан известным московским старцем о. Алексеем Мечевым. Бабушка пела в хоре храма на Маросейке, где служил о. Алексей. По рассказу бабушки, когда она подошла к нему за советом – к ней сватался другой молодой человек, – батюшка сказал ей с улыбкой: «Подожди, Надюша, у тебя будет наш, духовный». А в то время дедушке было еще далеко до посвящения в сан.

У меня стоит бумажная иконочка Божьей Матери, благословение бабушке от о. Алексея.

Когда я спросила бабушку, были ли когда-нибудь у них с дедушкой ссоры, она задумалась, затем сказала, что была одна в молодости, да вроде и не ссора даже... Вскоре после замужества собралась она в гости к подруге, а ему не сказала, на что дедушка заметил позже, что они – семья, и все должны решать вместе.

Насколько тщательно дедушка оберегал духовный мир окружающих, настолько легко относился к некоторым пренебрежениям традициями. Во времена моей юности, согласно тогдашней моде, некоторые прихожанки могли появиться в церкви в брюках и без головного убора. Вряд ли дедушке это нравилось. Но когда его пытались втянуть в спор на эту тему, он отвечал: «Это все внешнее...»

Никогда, ни при каких обстоятельствах, не слышала я от него слова осуждения в чью-либо сторону. И при нем был невозможен разговор с осуждением кого-либо.

Прощенное Воскресенье. Высокая, легкая фигура дедушки склоняется в земном поклоне перед каждым прихожанином.

Почему-то очень светло и легко вспоминается Великий Пост. Возможно, в это время дедушка еще тщательнее следил за нашим душевным покоем. Традиционно после Пассии священники, служившие вместе с дедушкой, приходили к нам на квашеную капусту с картошкой. Обязательно пели – очень красиво. У дедушки был прекрасный тенор, и в доме вообще пели часто, на несколько голосов, особенно при большом стечении гостей, среди которых бывало немало певчих.

Удивляло на Пасху, на скольких языках дедушка читал Евангелие. Он вообще хорошо знал языки. Храню детскую книжку с замечательными картинками и подписями на французском, к которым он сделал подстрочный перевод. А вот эстонский выучить не успел. Но помню, как к нам пришел эстонец, не знавший русского, и беседа велась на немецком языке.

Как-то я неосмотрительно высказалась в пользу эстонского языка против русского – мелодичность, простота, логичность словообразования. Дедушка тут же привел неоспоримые аргументы по части богатства и выразительности русского языка.

Просящему – дай. И это доходило до того, что бабушке иногда приходилось буквально отгонять пьяниц, пытавшихся рассказать очередную душещипательную историю.

Помню его проповеди. Уже больной, он рассказывал о страданиях Христа, о Его распятии на кресте, о том, как давался Христу каждый вздох. Рассказывал с такой силой сопереживания, что и читая напрямую Евангелие, трудно было получить более сильное впечатление.

Последние дни своей жизни он лежал под действием сильных обезбаливающих, почти не приходя в себя. И вдруг – настойчивая попытка что-то сказать: «Майе... скорая». Бабушка поняла – его беспокоил шум наверху. Беременная соседка должна была скоро родить, и дедушка заволновался, что некому ей помочь.

Он любил окружающих той любовью, которая есть Бог. Быть может, поэтому мне всегда казалось, что людям, знавшим дедушку, легче принять мысль о смерти, чем тем, кто его не знал. Наверное, внучке можно так думать…

 

Перечитав свои воспоминания, огорчилась: мне не удалось передать дедушкину улыбку. А улыбался он часто, придумывал что-либо забавное. Помнится, по поводу встречи своей сестры Кати составил из нас, детей, ансамбль. Сам играл на ложках, я – на игрушечном пианино, а сестра звенела бубенчиками.

Над бабушкой часто подшучивал, а она отмахивалась, ворча тоже в шутку…

Тетя Женя (Евгения Иванова), наша бессменная и бескорыстная помощница, как-то вспоминала про дедушкино «неунывание». Была гнетущая серая погода, ее тянуло на слезы. Она спросила: «Батюшка, а на Вас погода никак не влияет?» Дедушка ответил ей не сразу, а как бы прислушиваясь к себе: «Нет…» И нашел для нее слова ободрения.

 

 

 

^

наверх

© Православное Издательское Общество Священномученика Исидора Юрьевского

Таллин 2015