Таллинский пастырь
Протоиерей Валерий Поведский

Митрополит Таллинский и всея Эстонии Корнилий (Якобс)

 

С о. Валерием я познакомился в очень сложное время – в пору немецкой оккупации, когда в Эстонии были устроены лагеря для перемещенных лиц, так называемых беженцев. Почему-то немцы, отступая, и все население тащили за собой. Тут было три таких лагеря – Пылькюла, Клоога и Палдиски. Конечно, это был для немцев народ второго сорта, о них особо не заботились.

Благодаря усердию двух священников – о. Ростислава Лозинского, который был настоятелем кладбищенской церкви в Таллине, и о. Михаила Ридигера – удалось наладить связь с этими лагерями для совершения там богослужений. Потом собирали и материальную помощь – деньги, продукты, вещи. И мы туда ездили – о. Михаил Ридигер и я в качестве псаломщика. С другими священниками я тоже ездил, но чаще с о. Михаилом. Он был по духу миссионер и добрый приходский батюшка. Он всех покрывал особой своей любовью.

Так вот, оказалось, что в этих лагерях содержатся несколько священников – о. Валерий Поведский, о. Василий Веревкин, о. Иоанн Попов. Еще был дьякон Петр Никольский, который впоследствии служил в Нымме. Потом его убили. Я позже всех их знал – это были хорошие священники, но о. Валерий среди них выделялся. Он выделялся даже внешним видом – всегда ходил в подряснике. Это был ужасный подрясник, рваный, заплаты всякие, неизвестно из чего сшит. Но что там, в России, было, когда он начал священствовать…

Я не знаю точно, как он стал священником. Знаю, что он был рукоположен тайно епископом Мануилом (Лемешевским). Еще до войны его выслали из Москвы в Орел, позднее он оказался в какой-то деревне под Орлом, на оккупированной немцами территории. В страшных условиях жили, от голода умерла дочка Екатерина – нечем было матери кормить. Но тогда он в рясе еще не ходил и не выявлял себя священником никак, хотя церкви при немцах открывались. И вот однажды – стук в дверь, где они жили. Вечером, поздно, какой-то старичек приходит – и сразу: «Батюшка, благословите!» Как ему открылось, что перед ним священник – этого о. Валерий объяснить не мог. Он принял это как промысл Божий. «Благословите, вот мы церковь открываем…» Об этой церкви он впоследствии только вспоминал, что там был очень большой образ Пророка Илии. Видимо, это Ильинская церковь была, и сохранилась роспись на стене. Церковь восстановили, и он начал там служить, но это был очень небольшой период, около года. А потом немцы угнали их в Эстонию. В лагере он уже всегда ходил в рясе.

Итак, первой заботой нашего духовенства стало вызволение этих священников из лагеря. Конечно, о. Михаил взялся за это дело. С другими сложностей не было, а о. Валерий сразу поставил вопрос: «Вы какой юрисдикции?»

Дело в том, что в России в то время была неразбериха, всевозможные направления и расколы: обновленцы, григориане, поминающие, непоминающие. О. Валерий был из группы мечевцев, а они являлись непоминающими, то есть, не признавали нашу церковную иерархию, возглавляемую митрополитом Сергием (Страгородским).

Эстония же в немецкое время, как и сейчас, разделилась на две юрисдикции: митрополит Александр (Паулус) изменил той присяге, которую он дал в Москве – покаянной присяге за первую свою измену Матери Русской Церкви, – и снова стал самочинным, но Владыка Павел (Дмитровский), архиерей русских приходов здесь, в Эстонии, остался верным Московской Патриархии. Так что мы были в подчинении митрополиту Сергию (Страгородскому) и экзарху Прибалтики Сергию (Воскресенскому). То есть – той Церкви, которую на Маросейке не поминали. Другие батюшки признали наше положение, а о. Валерий – нет. Он сразу не дал согласия. Уж не помню в подробностях, как это было, но, во всяком случае, он очень и очень долго думал. И, как мне кажется, не только долго думал, но и долго молился, читал Евангелие.

Я не знаю, какая юрисдикция была при немцах под Орлом, где он начал служить. Никакой, наверное. Кого они поминали – может, Берлинского митрополита Серафима? С юга румыны наступали – там была румынская юрисдикция. Здесь немцы дали возможность экзарху Сергию из Прибалтики открывать церкви в Ленинградской и Псковской областях. В Смоленской области был Волынский архиерей. А вот в глубину России немцы никого не пускали. Берлинского Серафима, немца по национальности, тоже в Россию не пустили, потому что немцы были заинтересованы, чтобы русский народ оставался безрелигиозным. Такой неясной была обстановка. Когда же о. Валерий попал сюда, то оказался в юрисдикции митрополита Сергия. Он долго думал, но все-таки наше положение принял.

Из лагеря их освободили не сразу. Несколько раз меня посылали туда одного, с тем, чтобы служил там о. Валерий. Тогда я был еще мирянином. Владыка Павел давал мне антиминс, чашу, все необходимое, и о. Валерий совершал в лагере литургии. Жизнь там была тяжелая, голодная, но в то же время ощущался и очень сильный религиозный подъем. Нам выделяляли барак для богослужения, мы в бараке все устраивали… И вот что еще удивительно: эти люди, угнанные из России, взяли с собой не только свои пожитки. Смотришь – несут икону… Одна женщина принесла напрестольный крест. Так что богослужение как-то обставлялось. И певчие там собирались, пели. И крестили там, а однажды я даже свез туда венцы, потому что надо было кого-то повенчать.

После освобождения приехали они в Таллин и поселились в соседнем с нами доме, в подвальной квартире – может быть, даже через нашу семью он получил там жилье. И встал вопрос: куда его определить? При Ситцевой фабрике раньше часовня была, благочестивые люди перестроили ее в церковь, собрали по разным храмам кое-какое имущество, но постоянного священника у них не было. И вот оттуда стали просить о. Валерия. Архиерей согласился. Конечно, когда о. Валерий появился в Таллине, ему собрали что-то из вещей, так что в заплатанной рясе он уже не ходил. Но продолжал всегда ходить в рясе, что не было принято у здешних священников. В эстонское время на православие вообще смотрели косо, а тем более позже, когда ушли немцы и пришла советская власть.

В Ситси о. Валерий служил очень часто, почти каждый день. Проповедывал он много, но иногда его проповедь теряла цельность, потому что ему очень о многом хотелось сказать. Вообще, его проповеди носили не ораторский характер, а были скорее беседами. Он сразу стал заметен, к нему стали ходить. Сначала я, потом другие будущие священники – Владимир Залипский, Василий Лысак.

В январе 1945 года мне довелось сопровождать архиепископа Павла в Москву, на собор, где избрали Патриарха Алексия I. И вот тогда о. Валерий поручил мне встретиться с одной женщиной из маросеевских (не помню уже, как ее звали) и рассказать ей о том, что случилось с ним во время войны. Она пришла в гостиницу, мы с ней беседовали с осторожностью, не сидели в номере, а гуляли по коридору. Я передал ей все, что просил передать о. Валерий – как он начал служить, как вошел в Церковь, так сказать, Сергианскую. Рассказывал я довольно долго. Она слушала, вопросы задавала. Через меня и эту женщину о. Валерий как бы дал отчет мечевцам о своей деятельности.

А вскоре после этого, в феврале 1945 года, в Таллин приехал митрополит Григорий (Чуков). Он должен был воссоединить с Матерью Церковью эстонцев, которые от нее откололись в период немецкой оккупации и теперь остались без архиерея, так как митрополит Александр уехал в Швецию. С Владыкой Григорием о. Валерий имел очень длительную беседу, потому что под сомнением оказалось его рукоположение. У него ж никаких документов не было, верили на слово. И Владыка Павел на слово поверил. Долго они говорили – и вот только тогда о. Валерий открыл митрополиту Григорию, кто его рукополагал. А до этого не говорил никому, потому что, по-видимому, был связан каким-то словом от рукополагавшего его архиерея.

Несколько позже умер священник Пюхтицкого подворья, и о. Валерия назначили туда. Он принял это неохотно, потому что не хотел расставаться с приходом, где мог служить каждый день. А в Пюхтицком подворье ежедневных служб не было.

Зато стал шире круг его общения – церковь в центре города, больше прихожан... Почему-то вспоминается Надежда Иосифовна Каськ, старушка маленького роста. Он очень много с ней беседовал. Может, она донимала его немножко, я не знаю. Во всяком случае, часто видели, как он шел из церкви на трамвай или еще куда-то – и она рядом с ним. О. Валерий, высоченный, шагает – и рядом маленькая старушка семенит. Это забавное сочетание вызывало у многих улыбки.

Его немножко огорчало, что в подворье был не очень монашеский дух. Вообще, период до 40-го года наложил отпечаток на всю нашу Церковь. Эстонское православие обмирщалось, а это влияло и на русское православие. Сокращались богослужения и так далее… В Пюхтицком монастыре я тогда не бывал, но бывал в Печорах – в то время там тоже не было строгого уставного богослужения.

О. Валерий даже хотел сохранить за собой Скорбященскую церковь, чтобы служить там каждый день, а в подворье это было невозможно.

В церкви подворья, с правой стороны, была чтимая икона Божией Матери “Скоропослушница”, перед нею постоянно служились молебны. И о. Валерий говорил, что когда этот молебен служишь, то спина обретает способность восприятия. Чувствуешь спиной молитву тех людей, которые за тобой стоят. И эта молитва как бы передается через тебя. Он не о себе говорил, а о тех людях, которые стояли за его спиной. Это было для него характерно.

В то время он часто ездил в Пюхтицкий монастырь, где служил о. Петр Серегин, тоже очень видный пастырь – но они с о. Валерием были совсем разные. Одно дело личная святость, а другое дело личное устроение. О. Валерий – это линия мечевская, старец в миру. Конечно, он был мирской священник, семьянин. О. Петр – монах, хотя и он был женат, и дети у него были, и внуки. Но устроение монашеское. Поэтому люди с монашеским устроением больше тянулись к о. Петру, а у кого устроение более мирское и семейное, те стремились к о. Валерию. О. Владимир Залипский был монашеского склада, он был ближе к о. Петру. Но эта близость, конечно, не шла вразрез с его окормлением у о. Валерия. И тем более ему не противоречила.

Это был период Пюхтицкого подворья. Но в 1960 году подворье закрыли и разрушили. Конечно, это большая трагедия – храм был прекрасный снаружи и изнутри. Сначала городские власти хотели все имущество распределить по таллинским храмам, даже на каждый предмет была поставлена бирка – что куда. Но тут прихожане начали собирать подписи, чтобы храм сохранили – и это испортило все дело. Пришел строгий приказ: освободить храм в течение трех дней. Пригнали грузовики. Надо сказать, что внутренний строй о. Валерия  сработал в этом случае не на пользу – следовало проявить инициативу и в три дня развезти все по храмам. Но это не было сделано, все отвезли на склад и, в основном, сожгли. Все иконы. Я был на этом складе в 60-м году или в начале 61-го – думаю, что можно было даже оттуда все вывезти. Я хотел попробовать, но на меня насели: не вмешивайся, ты только что из лагеря, у тебя будут неприятности…

Однажды я случайно зашел в комиссионный магазин, и заведующий сказал мне: «Я знаю, что Вы священнослужитель, мне привезли с подворья имущество на продажу – там остались шкафы, стулья, некоторые книги…» Это были два напрестольных Евангелия. Я их получил. Подремонтировали, и теперь они в Нымме. Сосуды, чаши перенесли в епархиальное управление. Еще была Дарохранительница с подворья – о. Валерий передал ее мне после пожара в Ныммеской церкви.

О. Валерий рассказывал, что когда разоряли храм, то, видимо, решили как-то использовать мраморные престолы – госсобственность все-таки… Снимали их очень аккуратно, а он стоял рядом, чтобы взять мощи. И плакал. Это было ему свойственно, он часто молился со слезами. И вот уполномоченный поставил это ему в вину: «Слезы там лил!..» Как до уполномоченного дошло?.. А тот поставил ему в вину эти слезы.

В это время осталась без настоятеля Никольская церковь – о. Михаила Рауда сняли за какую-то провинность перед государством. Вместо него назначили о. Валерия. Конечно, большая часть прихода перешла вместе с ним в Никольский храм, но некоторые пошли в Казанскую и Симеоновскую церкви – подворье стояло как раз между ними.

Никольская церковь была представительная, я бы даже сказал, что она считалась более престижной, чем Александро-Невский собор, потому что собор – новый храм, а Никольская – храм с традицией. Скажем, наша семья жила в другом районе, постоянно посещала подворье, некоторые родственники ходили в Казанскую, но на Пасху, на большие праздники все шли в Никольскую церковь.

Это был храм купеческий, там все устраивалось торжественно. И можно сказать, что о. Валерий попал в обстановку непривычную, не свою. Но потом это изменилось, конечно. Никольский храм стал немного другим, появилось другое настроение. Внешний лоск был не в духе о. Валерия, он не ходил в шелковых рясах. О. Валерий был человек на редкость скромный, дом у него был как проходной двор – к нему все время шли люди, он никому не отказывал. Матушка проявляла некоторую энергию, не допускала тех, которые постоянно его беспокоили. А приходили всякие, в том числе и пьяницы, которые требовали денег. Если попадали на матушку, то она могла их и “отшить”, а если на о. Валерия, то он, конечно, не мог так отделаться. «Просящему у тебя дай!» Не могу утверждать, но, видимо, постоянное присутствие чужих людей нарушало жизнь в доме. Там же дети были, а потом и внуки появились. Матушка что-то делает – тут кто-то приходит, о. Валерий с ним говорит, а матушка собирает свою работу и уходит на кухню куда-нибудь… Беспорядок получался.

Но при всей своей скромности о. Валерий очень широко отмечал свои именины. Это было почитание святого, имя которого он носил. Многие приходили, поздравляли, приветствовали, речи всякие говорили. Раз пришел – заходи. Хотя иногда и возмущались некоторые: ту, или эту зачем позвал?! Ну, пришла и пришла…

Я вот что хотел бы отметить особо: я знал многих хороших священников, но в о. Валерии было то, чего я в других не замечал. Пожалуй, еще у о. Михаила Ридигера было это же качество. К священникам приходили. И что они могли, они давали. Но о. Валерий шел сам. Не ждал, когда придут к нему. Он шел туда, где видел горе, беду. Конечно, я не знаю всего. Помню, как на похоронах о. Валерия о. Владимир Залипский говорил о некоторых таких моментах. О том, как о. Валерий отдал кому-то зарплату, взяв деньги авансом за большой срок вперед. Из собственной жизни могу вспомнить, как он, узнав, что у меня большие трудности, взял такси, приехал и ждал, пока эти трудности не разрешились. А когда я оказался в заключении, о. Валерий написал мне первый и в течение двух лет духовно поддерживал своими письмами. Он сам шел. Любящее сердце заставляло его идти.

Каким был его подход к тем трудностям и сложностям в человеческих взаимоотношениях, которые возникали на приходах? Самым важным для него было внутреннее, духовное содержание конфликта. То, что выявлялось в людях – ожесточение, духовные нарушения. Это привлекало самое пристальное его внимание. Причем удивительно, как он старался ликвидировать эти неправильные отношения. Он никогда не говорил ничего от себя. Это поразительно, сколько из прочитанного у святых отцов сохранилось у него… не в памяти даже, не то, что он прочел и запомнил, а сколько было принято сердцем и стало его жизнью. То, что он читал у святых отцов, у аввы Дорофея, которого очень любил, – это стало его жизнью.

Когда я начал служить священником в Нымме, у меня тоже были большие трудности. Возник конфликт между мной и старостой. Причем я был без всяких прав – по советскому положению, все права были у нее. Она была, надо сказать, человек церковный, верующий, но человеческие немощи и слабости воздвигли ее против меня. Это внесло разлад во всю приходскую жизнь. Мне кто-то сказал, что все ходили в то время, как по минному полю. Но весь приход был за меня, и когда о. Валерий спросил: «Кто же против о. Вячеслава?» – она смогла назвать только одного человека. Однако не это было для него важно, а мое отношение к происходящему – то, что во мне возникали чувства не всегда правильные.

Однажды с ним за одним столом оказались обе стороны. Она стала говорить, по существу, неправду – и я возмутился, хлопнул ладонью по столу, сказал, что это ложь. Встал и ушел. А он остался. Через некоторое время мы встретились с ним на кладбище, панихиды служили. Я попросил у него прощения за тот случай, а он… можно ли так сказать, правильно ли это будет? В общем, он меня осудил. Точнее, не меня, а мой поступок. То есть, не всегда он был мягок и не все прощал сразу. По существу, мое неправильное поведение было им не то что осуждено, а выявлено. Так он осуществлял свое пастырство.

Его отношение к покаянию было таково, что строгие уставщики могли бы, наверное, иногда упрекнуть его в нарушении церковного порядка. Он нарушал его, нарушал устав, хотя и знал устав, и чувствовал его содержание, но в конкретных обстоятельствах не держался буквы. Когда я служил в Вологодском крае – там исповедь шла по порядку: молитвы прочтем, беседу проведем. А вот придешь к нему, иногда опоздаешь к службе… Ему важна была не форма, а – вот пришел человек с покаянием, и надо скорее это покаяние вызвать, принять исповедь. Иногда очень быстро, прочтя лишь короткую молитву.

Его отношение к церковной дисциплине… У меня на приходе был один человек, которого я научил читать на клиросе. Когда произошел конфликт, тот человек ушел. Он ушел к о. Валерию. И о. Валерий его принял. Тогда это было для меня немножко неприятно. Но о. Валерий жил для других. Теперь-то я понимаю: к нему пришел человек – пришел в ожесточении… Он принял его к себе, может быть, для того, чтобы отвлечь оттуда, где кипели страсти… Когда же этот человек увидел, что о. Валерий не поддерживает враждующих против священника – не меня лично, а против священника… То он стал и против о. Валерия. И при этом читал у него в храме. Так он, когда надо подойти под благословение со стихарем, получит благословение – и сразу в сторону, чтобы руку у батюшки не целовать. И о. Валерий это терпел. С точки зрения церковной дисциплины такого допускать нельзя, конечно, но у него был другой образ восприятия, он был совершенно неординарный человек.

Не хотелось бы по отношению к нему употреблять слово «популярность»… Он был духовником всего города. И, во всяком случае, я не слышал, чтобы кто-то из священников к нему относился плохо. Ну, люди есть люди… Может, было неприятие, или зависть, что ходят не к тебе, а к другому. Может, это повлияло на приходскую жизнь, где-то стали меньше ходить… Естественно, могли возникать конфликты, но я никогда не слышал, чтобы кто-то относился к нему враждебно. Единственный священник, который не был расположен к о. Валерию – это о. Александр Осипов, впоследствии ставший вероотступником.

Каково было отношение о. Валерия к богослужению? Посещение или совершение богослужений было для него потребностью, это было его жизнью. Ему не надо было понуждать себя совершить ту или иную службу, и если по какой-то причине ее нельзя было совершить в своем храме, то он мог отправиться в другой. Вот два таких случая. Помню, я служил Пассию в Коплиской церкви, а о. Валерий просто приехал и стоял в алтаре. Ему не надо было, он мог дома посидеть, отдохнуть… В другой раз случилось так, что в Никольской церкви в первую неделю Поста, в чистый понедельник, по техническим причинам не могли совершать богослужение. Он приехал к нам, в Нымме. Если где-то был престольный праздник, а о. Валерий служил у себя, то он старался приехать хотя бы к молебну. Богослужебная жизнь была для него потребностью.

Конечно, жизнь молитвенная – это его сокровенная тайна, но поскольку она связана с общественной молитвой, ее строй и дух, конечно, обнаруживаются.

В заключение хочу сказать, что скорбная линия, которая проходила через всю жизнь о. Валерия, продолжилась до самой его смерти. Наверное, не следует говорить об этом подробнее. Большая скорбь на душе его, на сердце была всегда.

Я посещал о. Валерия в последние дни его жизни, один раз причащал его в больнице, больше причащал его о. Владимир Залипский. Когда он был уже дома, мы с о. Владимиром причащали его по очереди. Потом, обсудив это с ним, согласились, что он, будучи священником, может причащаться сам.

Мы же с о. Владимиром после смерти о. Валерия омывали его, облачали и уже в гробу привезли в храм. На его похоронах было очень много народа – как на Пасху, даже больше, наверное. Я могу сказать, что за время моего пребывания в Церкви было четыре таких заметных отпевания священнослужителей: это были отпевания Владыки Павла, Владыки Исидора, о. Михаила Ридигера и о. Валерия. Ну, то были архиереи, о. Михаил – отец архиерея, а о. Валерий – просто священник. И я бы сказал, что на его похоронах было больше всего народа. Потому что он был пастырем всего города.

Я беру на себя ответственность утверждать, что жизнь о. Валерия – это жизнь в святости. У каждого есть свой характер, свои личные изъяны и недостатки. В нем они вовсе не ощущались – только сердечная чистота. Он был и останется в моей памяти как пастырь с чистым сердцем, который «зрел Бога».

 

 

 

^

наверх

© Православное Издательское Общество Священномученика Исидора Юрьевского

Таллин 2015