Таллинский пастырь
Протоиерей Валерий Поведский

Монахиня Магдалина (Ольга Михайловна Некрасова-Чавчавадзе)

 

Я родилась в 1934 году в Париже, в семье эмигрантов. Когда мои родители решили вернуться на родину, то я, воспитанная в русском духе, была очень этому рада.

Вскоре после войны во Францию прибыл Владыка Николай (Ярушевич), митрополит Крутицкий. Он приехал с миссией воссоединения, поскольку совершенно искренне считал, что теперь, когда в Советском Союзе снова открывают храмы и монастыри, пришло время объединить две части Русской Православной Церкви: ту, что оказалась после революции в изгнании, и ту, которая осталась в России. Владыка Николай встречался с русскими эмигрантами, рассказывал о жизни на родине и буквально всколыхнул эмигрантские круги. Многие решили вернуться в СССР, в том числе и наша семья. Мы прибыли в Батуми в самом конце 1947 года.

Разумеется, нас постигла участь многих других возвращенцев – мы были репрессированы. Мой отчим после ареста просто исчез, мы не знали, где он. А нас в 1951 году посадили в кузов грузовика, привезли на товарную станцию города Тбилиси, продержали там ночь, а потом в телячьих вагонах отправили в ссылку. Две недели мы ехали в жутких условиях и оказались в Средней Азии.

Осенью 1953 года я бежала из места ссылки и без документов, страшно рискуя и совершенно не зная страны, отправилась через Ташкент в Москву, чтобы встретиться с митрополитом Николаем (Ярушевичем) и просить его о помощи нашей семье. В Ташкенте я познакомилась с Владыкой Ермогеном, который, узнав мои обстоятельства, дал мне денег на билет до Москвы, а главное – скрыл от властей сам факт моего побега. Для этого требовалось немалое мужество, так как если бы меня поймали, а я назвала его, то и он бы серьезно пострадал... Добравшись до Москвы, я встретилась с митрополитом Николаем, который помог мне деньгами, обещал похлопотать о нашей семье и разузнать о судьбе отчима, а в случае необходимости и спасти меня от наказания за побег. Я вернулась назад, к родным. Опускаю подробности этой поездки – их хватило бы на целую книгу. Просто чудо, что все закончилась без большой беды.

К 1956 году режим заметно смягчился, начались реабилитации. Нас, правда, еще не освободили, но репрессии поутихли, и я рискнула выбраться из Казахстана в Ташкент. Мне снова помог Владыка Ермоген. Я стала работать бухгалтером свечного завода при Ташкентской и Средне-Азиатской епархии.

Там, в Ташкенте, я познакомилась с замечательными людьми – сами они называли себя маросеевцами. Это была довольно большая группа духовных чад о. Алексея и о. Сергия Мечевых – о. Борис Холчев, о. Сергий Никитин, о. Федор Семененко, о. Василий Евдокимов и другие... Словом, ташкентский собор Александра Невского вмещал в себя в ту пору если не всю Маросейку, то, во всяком случае, значительную часть ее духовенства. Причем замечательно, что в Ташкент их никто не высылал – просто они сами выехали в места ссылки, считая их наименее опасными в тогдашнем Советском Союзе. Хотя, конечно, их и там не оставляли в покое...

Ежегодно к ним приезжали многие маросеевцы. Скажем, Софья Александровна Энгельгардт, преподаватель английского языка в МГУ, каждый свой отпуск проводила в Ташкенте. Она была очень церковным человеком, всегда жила церковной жизнью – и просто поразительно, что ее не арестовали. Это чудо Божье. Она была близка еще к старцу Нектарию, потом стала духовной дочерью о. Алексея Мечева, позже перешла к о. Сергию. А в Ташкенте ее окормлял о. Борис Холчев. Ко мне она почему-то относилась очень хорошо, да и вообще все маросеевцы приняли меня как свою. Я на всю жизнь сохранила с ними близкие, сердечные отношения. Что же касается духовного руководства, то тут мне открылись другие пути.

Я жила только год в Ташкенте, но это был незабываемый год. В моей жизни это было время духовных исканий – и случилось так, что искания эти привели меня к человеку не из мечевского круга. Это был игумен Серафим (Бушуев). Он был в эмиграции, в Ташкент приехал из Харбина, вел здесь жизнь очень замкнутую и почти никого не принимал. И если он не отказывал мне в наставничестве, то, может быть, потому, что его судьба была в чем-то схожа с моей. Вообще-то он считал, что духовных детей у него нет, придерживался в этих вопросах очень строгих понятий и на современную ему практику духовничества смотрел критически. Он был носителем духа епископа Игнатия (Брянчанинова), о котором в церковной среде того времени люди вообще ничего не знали. Сам-то он читал многие труды святителя Игнатия, и мне давал их читать – дореволюционного еще, конечно, издания. Так что я, работая бухгалтером, провела тот год за чтением духовной литературы, а один том епископа Игнатия даже переписала от руки.

Но вскоре мне пришлось выбираться из Ташкента, чтобы следом за собой вытащить из Казахстанской глуши своих родных. Они там бедствовали. Мама была совсем больная, с тремя детьми на руках. Отчим вернулся из лагеря в 1956 году тоже очень больным: он был даже не освобожден – он был «актирован» (то есть списан!) по инвалидности. Я должна была им помочь. По совету игумена Серафима я отправилась в Москву и в течение года искала себе рабочее место в каком-нибудь российском епархиальном управлении. Было очень тяжело, я совершенно не знала советской жизни. И мне никак не удавалось устроиться. В то время при епископах работали очень маленькие штаты – два-три человека, которых никто, разумеется, не хотел увольнять ради какой-то сомнительной 22-летней особы. Владыка Онисим в Калуге сам печатал и сам был кассиром – у него вообще не было штата.

А вот в Смоленске был епископ Михаил Чуб... Он тоже не мог взять меня к себе, но зато посоветовал поехать в город Гжатск, где служит игумен Никон (Воробьев), очень духовный, хотя и суровый на вид. Эти два определения пробудили во мне надежду, потому что они в самом деле, как правило, сходятся в одном лице. После елейно-расплывчатой атмосферы тогдашних столичных храмов я очень стремилась к подлинной строгой духовности. И я поехала.

К о. Никону я прибыла 17 декабря, в страшный мороз, голодная, с письмом от Владыки Михаила. Батюшка вышел в холодные сени, в комнату не пригласил, спросил, что мне надо. Прочитав первые строки рекомендательного письма, сразу сказал, что не имеет возможности принять кого-либо к себе, так как весь штат у него – староста и уборщица. В общем, было ясно, что надо уходить. Но как только я его увидела, мне сразу же уходить расхотелось. Здесь не было фальши, за внешней нелюбезностью угадывались опыт и духовная трезвость. И я решила сделать последнюю попытку: «Владыка Михаил говорил, что у Вас много книг...» Он посмотрел на меня с некоторым интересом и спросил: «А что Вы читали?» Я думаю: что же делать? Говорить о святых отцах в моем возрасте как-то неловко, а Игнатий Брянчанинов никому не известен... Все же говорю: «Есть такой епископ Игнатий Брянчанинов, но вы, наверное, его не знаете...» Он сказал: «Пойдемте». Мы вошли в комнату – и первое, что я увидела, был раскрытый на столе знакомый мне том Игнатия Брянчанинова.

Игумен Никон был моим духовным руководителем до последних дней своей жизни. Это было для меня и утешение, и опора, и помощь, и милость Божия ко мне. Именно игумен Никон посоветовал мне ехать в Вологду – и в самом деле, мне удалось там устроиться делопроизводителем и машинисткой, а потом перетащить туда всю семью. Кстати, я поступила на место, которое освободилось после отъезда матушки арестованного священника. Его посадили в тюрьму, а она уволилась и с двумя детьми уехала в Таллин, к своей матери. Это была Татьяна Петровна, матушка о. Вячеслава Якобса (ныне митрополита Таллинского и всей Эстонии Корнилия), а познакомились мы с ней лишь несколько лет спустя, когда я оказалась в Эстонии. А тогда я просто заняла освободившееся место...

В 1958 году я впервые побывала в православной монашеской обители. Это был Пюхтицкий монастырь, расположенный в Эстонии, недалеко от Нарвы. Я очень радовалась, что хотя бы на время стану просто рабой Божией Ольгой, без прочих административных подробностей... Не тут-то было. Мне говорят: «У вас есть паспорт?» Да, конечно. Достаю, предъявляю... Монахиня, принимавшая приезжих, взглянула в мой документ и говорит по-французски: «Невероятно!» Так я познакомилась с матерью Силуаной. Она тоже жила в Париже и вернулась в Россию, как и мы, только годом раньше или годом позже, не помню. Разумеется, мы с ней сразу же стали друзьями. Она сказала мне, между прочим, что в Эстонии есть большая потребность в чтецах, псаломщиках – короче, в людях, знающих службу. Впоследствии эти слова сыграли определенную роль в моей жизни.

Я стала бывать в тех краях и в 1960 году впервые встретилась с о. Владимиром Залипским, который служил тогда в городе Тапа. Потом мы с ним переписывались.

К 1963 году наше положение в Вологде стало очень сложным. Гонения на Церковь усиливались, а мы оказались очень удобной мишенью. В местных газетах появились фельетоны о семейке из Парижа, распространяющей в народе суеверия и буржуазные нравы. Это был тревожный симптом. Надо было что-то предпринять – и я решила ехать в Тбилиси, чтобы выхлопотать там квартиру для нашей семьи, как невинно пострадавшей от культа личности. Уполномоченный по делам религий, уже давно смотревший на меня косо, сказал, когда я уехала, что отныне в Вологодской области мне прописки не будет ни в коем случае ни в одном селе. Так что в Вологду я вернуться не смогла бы, это было ясно. И, устроив своих близких в Грузии, я решила поехать посмотреть, нельзя ли самой устроиться в Эстонии. Мать Силуана утверждала, что можно.

В самом начале 1963 года я приехала в Нарву и встретила там о. Александра Таркмеэса, эстонца, знакомого мне по Ташкенту. Он почему-то служил там какое-то время, был близок к игумену Серафиму (Бушуеву), а потом вернулся к себе на родину. Он узнал меня, принял с большой любовью и тут же предложил остаться в Нарвском соборе чтецом. Несколько месяцев спустя о. Владимир Залипский познакомил меня со своим соучеником по гимназии, о. Вячеславом Якобсом, о котором я так много слышала в Вологде. Причем тогда мое воображение рисовало туманный образ какого-то старца, так как я знала, что о. Вячеслав пострадал за веру, и все вокруг говорили о нем с уважением. Я была очень удивлена, когда увидела совсем еще молодого человека с внимательными голубыми глазами.

Мы с о. Владимиром приехали к нему в Таллин. Там я познакомилась с о. Василием Лысаком и о. Валерием Поведским. Это были «четыре В», как они сами себя называли. О. Вячеславу очень нужен был человек, умеющий вести службы и печь просфоры, а я научилась всему этому в Вологде. Поэтому он сразу принял меня на работу в Иоанно-Предтеченский храм, расположенный в пригороде Таллина Нымме. В дальнейшем все свое время я должна была отдавать этому приходу, а у о. Валерия бывать лишь урывками. А я, конечно же, хотела бывать у него как можно чаще. Он привлекал к себе сразу, любовь и ласка, и самое искреннее доброжелательство буквально исходили от него и ощущались всеми.

Это было тем более удивительно, что в жизни о. Валерий претерпел очень много тягот – его еще сравнивали с Иовом многострадальным, потому что он действительно хлебнул столько горя, сколько редко приходится на долю простого человека, простого христианина. Но вот Христос сказал в Евангелии: «Могий вместити да вместит». Видимо, сердце о. Валерия могло вместить очень многое. И он, принимая эту горькую чашу, испивал ее, а от себя выдавал только утешение и радость. Кто помнит о. Валерия, те знают, насколько трудно было уйти от него неутешенным. Он любил пошутить, подбодрить, и, если такое мирское слово употребить, очень оптимистичен был в жизни, всегда находил светлую сторону и в людях, и в судьбах Церкви – да и действительно, много было светлого…

Духовно о. Валерий происходил с Маросейки, был близок к мечевцам, но в чем-то и существенно от них отличался. Например, характерной чертой мечевцев была крайняя конспиративность. Разумеется, не без причин, не на пустом месте – просто мне, приехавшей из Парижа, это бросалось в глаза и казалось немножко забавным, а им вовсе так не казалось. Они были страшные конспираторы, называли своих священников только по имени-отчеству, чтобы скрыть тайные рукоположения… В одном профессорском доме стоял платяной шкаф, через притворенную дверцу которого был как бы небрежно переброшен галстук – чтобы всякому было ясно, что в шкафу нет ничего, кроме одежды. Но когда при своих шкаф открывался, то оказывалось, что внутри он увешан иконами. Перед ними молились, служили… Вот этот галстук на дверце – очень маросеевская черта.

Хотя и сам о. Валерий был рукоположен тайно, но уже после войны такая скрытность была ему не свойственна. Даже наоборот: он всегда ходил в подряснике – и дома, и на улице. Я помню, как мы с ним однажды зимой ехали на трамвае в Никольскую церковь. Какие-то мальчишки, раззадоренные поповской внешностью, стали дразнить его: «Христос воскресе! Христос воскресе!» А о. Валерий повернулся к ним и со всей серьезностью громко ответил: «Воистину воскресе!» Так что он эту конспиративность как-то бросил. Но бросил, пройдя через очень тяжелые испытания…

Во время войны зажигательная бомба попала в их дом. Переполох, все выскакивают, у него матушка была очень больная, дочка больная… Колю вынесли, а он от испуга побежал обратно и спрятался под кроватью. Его и не хватились, так как знали, что он уже вынесен.

О. Валерий говорил мне, что это было самое сильное страдание в его жизни – то, что сгорел его любимый сын, тем более, что он был уже разумным шестилетним мальчиком. Батюшка испытал страдание, которое было выше его меры. И вот не помню, в ту же ночь, или на следующую, он заснул – но в каком горе! А проснулся – и вот его слова: «Я проснулся с чувством какой-то великой радости. Ничего не могу вспомнить и думаю: какой же праздник сегодня? Пасха? Нет, не Пасха. Какой же?.. Ах, да! Коля умер…» Так об этом рассказывал батюшка – и лично мне, и я слышала в проповеди, причем не в торжественной проповеди, а когда было мало народа, как-то вечером. «Вдруг, – говорит, – такая радость нахлынула, просто заливала радость. И думаю: а какая это радость? – Праздник! – А какой же праздник? – Пасха! – Да нет, не Пасха… И потом вдруг: Коля!» И вот эта радость его больше не оставляла. И он свидетельствовал об этой радости многим, к нему приходившим.

Вообще, это был человек, готовый и способный утешить любого. Он мог взять такси и ночью поехать в другой конец города, чтобы кого-то выслушать. Только выслушать. В жизни каждого человека бывают какие-то сложные периоды – и о. Валерий во все эти сложности влезал с головой. Ему действительно был важен каждый пришедший к нему человек.

Была в нем одна черта, которую знают все, кто с ним общался. Когда я, оставаясь с ним один на один, рассказывала ему о себе, исповедовалась или просила совета, то у меня возникало абсолютно ясное понимание, что я для него самый близкий, самый родной человек на свете. Это, конечно, было очень радостно. И располагало, совершенно не считаясь со временем, идти к нему так же просто, как ребенок идет к родителям... Потом, уже после смерти батюшки, когда я делилась этим своим ощущением с другими его духовными детьми, то оказалось, что и все они чувствовали то же самое. Мне было даже немножко грустно – ведь я-то думала, что на самом деле так близка ему только я... И скажу: на самом деле именно так и было – и со мной, и со всеми другими. Тот человек, с которым говорил батюшка, всегда был для него самым близким и самым родным.

Лично мне он помогал очень много, потому что у меня в Таллине вообще никого не было. Я приходила к ним всегда, как к себе домой, и была как бы членом их семьи. Думала, что я одна такая, а потом оказалось, что и другие приходили с тем же чувством... Говорю без ревности: слава Богу, что это было так. Я никогда не забуду батюшку и его семью – сколько любви и ласки, сколько помощи и поддержки я получила там!.. Мое жилье было от них довольно далеко, но я летела к ним как на крыльях. И каждый раз уходила поздно – и батюшка совал мне рублик в карман, говоря: «Это на такси». А тогда как раз приблизительно рубль и стоило – 10 копеек за километр. В те времена достать такси было и вообще затруднительно, а тут и поздно уже, 11 вечера, да и место неспокойное, однако я точно знала, что такси будет. И действительно, все устраивалось: только выйду – и обязательно такси…

Деньги свои он буквально раздавал, матушка едва успевала хоть что-то удержать на прокорм семье. Он мог взять зарплату вперед за четыре месяца и отдать тому, кто срочно нуждался в деньгах. И в то же время дом его был постоянно наполнен народом. И обязательно всех кормили, просто невозможно было уклониться от угощения. О. Валерий вообще считал, что священник не имеет права обладать своим временем и своими деньгами. Что все это прежде всего принадлежит его пастве – и деньги, и время. Он думал так совершенно искренне и считал великим грехом утаивание от паствы каких-то материальных ценностей – в том числе и своего времени. Причем он не видел в этом какой-то особый вид подвига – просто думал, что священнику только так и возможно жить. И это было правильно. В сущности, это была мечевская черта, общая для всех маросеевцев.

Что еще было в нем типично мечевское? Литургическое выражение своего пастырства. О. Валерий не был с одной стороны пастырь, а с другой погруженный в литургические тексты священнослужитель, он все соединял воедино: и сам жил Богослужением, и паству свою вовлекал в эту жизнь.

Его религиозное чувство, очень православное и догматическое, проявлялось литургически, богослужебные тексты были выражением его веры – он ими жил, они передавали единственно возможным и лучшим для него образом его отношение к какому-либо священному событию: к Пасхе, к Рождеству Христову... И он втягивал всю свою паству в это понимание, в это переживание. Он делал так, что все это становилось таким же живым и дорогим для других. Люди вдруг обнаруживали, что они понимают службу. Ведь можно службу объяснить, рассказать, можно заставить кого-то где-то что-то об этом прочесть – и человек все равно не начнет этим жить. А через него и за ним можно было просто в это войти. И это дорого не как какая-нибудь кастовость, а как высшее выражение духа Православия.

Тут, правда, нельзя не заметить, что хотя он глубоко, по-маросеевски любил богослужение, но служили у него часто с ошибками, и читали, и пели иногда криво-косо – потому что о. Валерий никогда не был строгим, не был администратором… Он был смиренным настолько, что люди иногда просто забывали, кто перед ними. Вот типично: как-то вечером он говорит проповедь – протоиерей говорит! – и вдруг подбегает Пашенька, уборщица. И за рукав подрясника его дергает: «Батюшка, кончай, кончай, батюшка, покойника привезли, кончай, пошли…»

Он был очень добрым, иногда слишком добрым пастырем, и если наказывал нас, то не строже, чем своих маленьких внучек, которые своими играми мешали нам говорить на важные духовные темы. О. Валерий как-то раз придержал одну из них, а она говорит ему: «Дедушка, не щекоти мне шею!» А о. Валерий в ответ возмущенно: «Я тебя щекочу?! Да я надавал тебе подзатыльников!» Вот так же он и нас наказывал... Скорее себя обвинял, чем нас. Во время исповеди мог сказать тебе вдруг, чуть не плача: «Видишь, вот ты каешься... А я, понимаешь ли, вчера – мне что-то там сказали, а я… Ведь я же священник, священник! А я так рассердился!.. Да разве я могу? Я не имею права!..» Чувствуешь: еще немножко – и придется разрешительную молитву над ним читать. И было непонятно, кто перед кем кается. Что скрывать: тогда мне хотелось более строгого к себе подхода...

Он всегда нес в себе покаянное чувство, во всем винил себя и стремился со всеми быть в мире, чтобы ни один человек не имел на него обиды. Помню, жила тогда в Таллине одна женщина с очень тяжелым характером и даже, пожалуй, с немного поврежденной психикой. Так вот она буквально нападала на о. Валерия, требовала к себе особого внимания и всегда умудрялась остаться в глубокой на него обиде. Во всех других храмах города ее быстро ставили на место, но о. Валерий так не мог, он старался примириться с этой женщиной, просил прощения, унижался, смирялся... Уже перед смертью он говорил мне со слезами, имея ввиду этот случай: «Ольга, чтобы погибнуть, достаточно одного человека, с которым ты не можешь примириться...»

Вот еще эпизод из того же ряда. Мчусь я как-то после вечерни из Нымме в Никольскую церковь, к о. Валерию, успеваю к самому концу службы. Вижу – там волнение какое-то. Матушка стоит недовольная, бабушка за свечным ящиком – тоже недовольная. И какая-то женщина взволнованно ходит. Ее гонят. Матушка мне говорит: «Посмотри, пришла пьяная, хочет крестик купить. О. Валерий сказал: дать крестик. Но ведь нельзя! Она же пьяная!.. Нет у нас крестиков, нет, уходите!» – «Да я же не для себя, я же для дочки, пожалуйста, дайте!..» И действительно: от нее, так сказать, разит. «Я же для дочки, я не по моде!» А это были уже 70-е годы, уже входили в моду иконы, крестики, уже начиналась мода на Церковь. «Нет-нет, нельзя, приходите завтра!»

Я чувствую: надо бы дать ей крестик – но как?.. Тут и матушка против, и староста – в общем, все против. И вдруг – идет сам о. Валерий из алтаря. Та к нему: «Батюшка, вот: не дают!..» Тогда батюшка молча разворачивается и снова идет в алтарь, и выходит из алтаря с крестиком. И говорит ей: «Вот вам крестик. Приходите ко мне завтра поговорить». Она обрадовалась, схватила и нетвердыми шагами выбежала из храма. И все стали выходить. О. Валерий – как провинившийся школьник! Матушка, староста, Пашенька – все на него смотрят косо, а он с опущенной головой… И тут мне, как непредвзятому свидетелю, говорят: «Вот скажи: была она пьяная, или нет?» Я хочу защитить батюшку – но что тут поделаешь? Отвечаю: «Была...» И вдруг о. Валерий так посмотрел на меня и говорит: «Оля, я священник – и вот я могу выпить и рюмку, и две рюмки водки. Как же мы можем говорить, что она, ничего не знающая… Ну и что же! Ну и что же!» Не забуду этого никогда. Это было очень для него характерно...

Он был доверчивый, в людях видел только хорошее. Его легко было и уговорить, и обмануть – он обмана не видел, все принимал за правду. Когда просили явно на водку – ну, очевидный пьяница! – батюшке говорили: «Ну как же можно?» А он: «В Евангелии как сказано? «Просящему у тебя дай». Там ведь не говорится: узнай, для чего он просит». Это у него уловка была такая…

 

Когда батюшка болел и было ясно, что остались последние недели, состоялось соборование. Мне дали читать третий Апостол. Первой читала матушка самого о. Валерия, потом матушка о. Владимира, а мне дали третий, самый замечательный. Я знала, что о. Валерий очень любит этот текст. И я видела, как он плакал тогда, слушая гимн любви святого апостола Павла...

Все уже смирились, все понимали, что происходит. Как замечательно сказал на похоронах о. Владимир, повторяя слова, сказанные на смерть Оптинского старца Амвросия: он всю жизнь носил венец, а перед смертью позолотил этот венец своими страданиями. И мы действительно чувствовали, что о. Валерий сейчас венчается, и созерцали это венчание.

О моей последней встрече с о. Валерием я мало кому до сих пор рассказывала – разве что о. Владимиру... Наступило прощеное воскресенье. Я приехала к ним после всенощной. О. Валерий лежал уже совершенно безжизненный, дышал с трудом и почти не мог говорить. Я вошла, поклонилась, попросила прощения и благословения. Батюшка приоткрыл глаза и сказал с большим трудом, медленно-медленно и очень долго выговаривая каждое слово, но все же сказал отчетливо: «Ах, вот ты какая...» Матушка удивилась, говорит: «Да что ты, не видишь? Это же Оля пришла, Оля из Нымме!..» И он снова с трудом, но очень отчетливо сказал: «Я вижу». И потом опять: «Вот ты какая...» И на меня такой страх напал, какой будет, наверное, на том свете, когда полностью откроются души всех людей и ничто нельзя будет утаить. Было ясно, что он уже в другом мире, что у него иное зрение... У игумена Никона я несколько раз видела взгляд, проникающий в самую душу – но все же это было другое. А тут как бы отошло все внешнее – и он увидел меня, как на Страшном суде. И, судя по интонации, увиденное его удивило. Я не знала, куда провалиться и что теперь делать. Меня охватило почти отчаяние... Но все-таки я нашла в себе силы сказать: «Батюшка, благословите». И он ответил так же отчетливо: «Бог благословит». Это было огромное утешение для меня: ведь все-таки он меня благословил, несмотря на то, что он во мне увидел...

Говорил он тогда очень медленно, с минутными интервалами, и едва дышал. Это было в воскресенье вечером, а во вторник утром он скончался. В чистый понедельник я не смогла приехать к ним из-за служб, так что это была последняя наша встреча.

Он часто говорил мне: «Я верю, что человек после смерти будет с теми, кого он любил здесь». Меня такая дерзновенность смущала, я спрашивала, достаточно ли ортодоксален такой взгляд. Но он не отступал, он говорил, что это должно быть так, что это естественно, потому что «любовь никогда не престает». И то, что человек любил здесь, он и там будет любить. Конечно, в это вкладывался не душевный, а духовный смысл. И для меня была очень утешительна эта его уверенность. Если это так, то и мы когда-нибудь обязательно будем вместе...

Казалось естественным, что он с нами, как детям кажется естественным, что у них есть папа и мама. Они ведь не воспринимают это как чудо. Вот так же казалось естественным и то, что есть о. Валерий. Хотя теперь-то я понимаю, что на самом деле такого почти не бывает.

 

 

 

^

наверх

© Православное Издательское Общество Священномученика Исидора Юрьевского

Таллин 2015