Таллинский пастырь
Протоиерей Валерий Поведский

Наталья Николаевна Залипская

(из беседы о протоиерее Владимире Залипском)

 

О. Владимир поступил в семинарию в 48-м году… Он же сразу пошел во второй класс. А ушел из третьего в 49-м году, весной. Он почти закончил, почти. Оставалось только сдать экзамены.

Когда он вернулся в Эстонию, то год здесь ходил, не мог устроиться на работу. Потому что документы были из лагеря и из семинарии, где он учился. Ни то, ни другое не подходило… Но все-таки ему удалось устроиться на обувную фабрику «Коммунар», в цех. Там он все жития святых переписывал, Авву Дорофея, Ефрема Сирина. У него очень много было переписано, несколько больших таких канцелярских книг…

Я не помню, откуда он брал оригиналы. Еще царского издания, конечно. Из библиотеки епархиального управления книги вообще-то никому не давали, но его просто знали. И Владыка Павел знал, и позже Владыка Исидор. Получал он там книги – Ефрема Сирина, преп. Варсонофия и Иоанна. Из «Моей жизни во Христе» св. праведного Иоанна Кронштадтского было много довольно больших выписок. Фабричные никак не могли понять, зачем это человек все пишет…

Он часто ходил к о. Александру Осипову, который потом стал отступником. Много беседовали они. Еще ходил к Владыке Исидору беседовать на духовные темы. Когда был Владыка Иоанн (Алексеев), то ходил и к нему. А потом появился о. Валерий.

Мы с о. Владимиром познакомились в 56-м году, когда он работал еще на этой фабрике, на «Коммунаре». Она находится на улице Макри, недалеко от Александро-Невского кладбища, и он в обеденные перерывы любил там гулять. Я, говорит, брал свой бутерброд и шел на кладбище. Он так любил это место… И вот они с о. Валерием стали ходить на кладбище вместе, только я не знаю, в какую часовню – наверное, в ту, что направо стоит сейчас закрытая. Рано утром, до работы, приезжали туда и молились. У о. Валерия была большая семья. Квартиру они у хозяев снимали, в частном доме. Раньше там лавочка была, даже сохранился цементный пол – в общем, холодное помещение. Этот цементный пол не был даже покрыт деревянным – просто застелен какими-то половичками. Вот так они и жили.

Правда, была у них и вторая комната, маленькая совсем, но там дети с матушкой спали, и кровати их там стояли. В общем, ни у кого своей комнаты не было, только у о. Валерия был как бы такой уголочек за шкафом. И молиться они ходили рано утром в эту часовню. О. Владимир говорил – к шести часам. Если к восьми он шел на работу, то сколько они там были – два часа? Помню, о. Валерий сказал, что было бы хорошо, исполняя утреннее и вечернее правило, каждую молитву прочитывать по три раза, чтобы она дошла до сознания. Не знаю, так ли они молились тогда, но у о. Владимира остались очень светлые, радостные воспоминания об этих часах.

И в храме у них было много бесед на духовные темы. О. Валерий мог ответить ему на многие вопросы, потому что с самого начала, с юности был человеком не от мира сего. Он сын священника, как-то уже рос особо, был под промыслом Божиим. На его хиротонии присутствовал Владыка Мануил – и, по-моему, совершал его хиротонию. Тайно, тайно… И сказал ему: тебе твой крест нести придется серьезно. И действительно, у о. Валерия была серьезная жизнь.

Все его дети как бы меченые, все пострадали. Три дочери и два сына. Коля вот, Николай, сгорел у него на глазах, ничего не смогли сделать. Я не помню, почему загорелся дом… И ребенок сгорел, потому что не смогли оказать помощь. Это уже, конечно, испытание.

Заболела Люба, старшая дочь… Они считали, что это все-таки дело бесовское. И поэтому не пользовались услугами медицины. Причащали ее, возили по монастырям – и проходило. Опять возвращалось.

Сын Серафим был необыкновенно добрым молодым человеком. Его убили. Это уже наше время, декабрь 58-го. Они с ребятами шли мимо Кик-ин-де-кек сюда, в сторону вокзала. Зашли в парк, и там на них напали. Все побежали в разные стороны, а Сима остался один и получил много ножевых ран. Он большое количество крови потерял – истек кровью. И умер.

О. Валерий встал рано утром, готовился к проповеди – вдруг стук в окно. Он спрашивает: что? Говорят: из милиции. И что-то сказали о сыне. А о. Валерий спрашивает: «Он жив?» Почему-то так и спросил: «Он жив еще?» Так погиб второй сын.

Остались Люба и Таня… У Тани пятеро детей. О. Валерий все свое время делил между ними и своей паствой. Он исповедовал подолгу, не спешил, всех выслушивал. Говорили, правда, что иногда он задерживается на исповеди и задерживает службу. Люди приходят к шести часам ко всенощной, а всенощная начинается в семь… Особенно недовольны бывали певчие, потому что они приходили с работы – и рано утром должны были снова идти на работу. Им казалось, что о. Валерий не считается с этим, не понимает, что значит утром на работу идти, и вот говорит там… А ведь службы бывали каждый день. В общем, ропот приходилось слышать часто. Но вот что интересно: даже наши соборные прихожане говорили, что если на службу они ходят в собор, то панихиду служить пойдут к о. Валерию, потому что он служит полностью, не сокращает и молится не так, как соборные батюшки… Он очень тепло, сердечно молился.

В Никольской свои напевы были, отчасти московские, еще с Маросейки, отчасти уже смешанные с нашими. Тут, в общем, свои напевы образовались. Ну, и все довольны были, пели протяжно, не торопясь, потому что у него всегда было много записок, много имен, много разговоров, он всегда был окружен людьми, всегда в суете, в рабочей атмосфере.

А настроение у него было всегда веселое, он всегда улыбался, радостный такой, только иногда волосы всклоченные. И ходил он всегда как-то так, немножко озираясь, словно чувствовал, что сейчас что-то на него свалится… Сжимался – особенно перед праздниками или во время праздников – и говорил: «Вот, уже забегали, забегали…» Это значит – левые, темные силы. И сейчас где-нибудь будет вспышка. Где-то они понастроят… Или дома, или в церкви. Он знал, что это будет. Уже, говорит, забегали, забегали…

Как-то перед праздниками или во время праздников было какое-то серьезное переживание. Что-то было… И о. Валерий посмотрел на нас радостно так, заулыбался. Он был рад, что правильно все отнеслись к этому переживанию, что не случилось между нами ссоры… Так мужественно пережили это испытание – не помню только, что. Он очень доволен был и как-то так смотрел, немножко наклонив голову – мол, поработали! И вот этот случай запал мне в душу… Ведь если разобраться и подумать, то все наши переживания возникают не без участия нас самих. Что-то мы не досмотрели, не помолились вовремя, или недостаточно помолились, или сами подали повод к тому, чтобы это произошло. Я так и стала относиться потом ко всем своим переживаниям, особенно в хоре: или не так посмотришь, или не подскажешь вовремя, или на кого-то понадеешься – нельзя надеяться ни на кого… Или скажешь какое-то слово так, что вложишь смысл – и получишь ответ. А получаешь-то чашу утрясенную и нагнетенную – дашь-то неполную, а получишь полную верхом. Посмотри на себя, подумай, прежде, чем наброситься на кого-то, подумай… На пользу это было.

Об о. Валерии мы с о. Владимиром вспоминали постоянно. Он ведь был и моим духовным отцом. Светлый человек, молитвенник. Молился постоянно. Жил в миру, с семьей, но постоянно у него молитва теплилась. Он не хозяйственный был человек. Не главное это было в его жизни. Главное было – служба, молитва. Он почти ежедневно служил литургии, перерывы в службах были у него очень редко – когда он уезжал или в Пюхтицкий, или в Печерский монастырь. Конечно, часто он ездить не мог, но в Печерскую обитель на исповедь к старцам один-два раза в год приезжал обязательно. Они снимали в Печорах какую-нибудь избу и жили. В Пюхтицах – там проще было: это наша епархия, жили в монастыре. А в Печорах снимали дачку, всем семейством ездили туда постоянно в отпуск. И в Пюхтицы тоже...

Там не было такой ответственности за службу, он ходил по окрестным лесам, гулял. Утром и вечером старался бывать в церкви. Когда бывали в Печорах, то приходили к нам в гости. Ведь они с моим папой  оба болели раком и умерли почти одновременно, о. Валерий на полгода позже. У него совсем аппетита не было, он мало ел и как-то не очень обращал внимание на еду, всегда был легкий, худенький… Они закрывались в той комнате, где лежал папа, и долго-долго беседовали. О чем? Не знаю.

Как-то раз о. Валерий пришел и говорит: «Вот умер такой отец Павел». Это было мое первое отпевание священника... О. Валерий говорит: «Мои певчие не справятся». Мы с ним просмотрели весь чин отпевания священника, и он говорит: «Как с Вами хорошо, Вы все понимаете. Моим надо объяснять долго, втолковывать, что вот так, вот так поем…» Потом, после похорон уже, на поминках, по-моему, о. Валерий сказал: «Ну вот, теперь ты так же отпоешь и меня». Я говорю: «О. Валерий, да что Вы, еще поживете». А ведь так и пришлось отпеть…

 

 

^

наверх

© Православное Издательское Общество Священномученика Исидора Юрьевского

Таллин 2015