Таллинский пастырь
Протоиерей Валерий Поведский

Нина Михайловна Богомолова

 

Если раньше мама водила меня за ручку в Никольский храм, то Батюшка, можно сказать, меня воцерковил. Сперва я ходила в ту Никольскую церковь, что в Копли, и то лишь когда причаститься, или на молебен благодарственный в конце учебы, или на молебен для учащихся перед началом учебного года – помню седьмой, восьмой классы. А в девятом-десятом я уже стала сознательно ходить сюда. А уж когда в университет поступила, то каждую субботу старалась прилететь из Тарту. Денег-то не было – на попутке, с подружкой.  Рубль на двоих платили и неслись прямо сюда, в Никольскую.

Здесь я впервые стала читать на клиросе. Пришла в воскресенье, стою – отец диакон Евгений ко мне подходит: «Нина, пойдем, тебя Батюшка зовет». Ну, Батюшка зовет – я иду. Мне было 17 лет, я в университете на первом курсе училась. Батюшка говорит: «Нина, часы читать некому. Давай, становись и читай часы». У меня все поплыло перед глазами, я ничего не слышала и не видела, и не помнила вообще, да и сейчас не помню, как прочитала. Так и осталась я на клиросе, стала в храме читать. Читать и петь. Потому что по большим-то дням большой хор пел, а был еще хор обыденный, из прихожан.

Батюшка очень много служил и очень часто, и всегда строго по уставу, ни единого слова не пропускал. Сам любил канонарить, к нам выходил. Вечерние службы правила Надя Алексеева, а если не было Нади, то правила матушка, а канонарить выходил всегда Батюшка. И вот какая бы там служба ни была – долгая, не долгая, но Батюшка всегда служил без пропусков. И мама, помню, мне говорила: «Придешь с работы, ну такая уставшая, а служба идет три-четыре часа – и не замечаешь, как она проходит, никакой усталости не чувствуешь».

На его службах  в храме было тихо, потому что Батюшка, как мне кажется, всегда служил со слезами. Он и проповеди говорил со слезами, а когда служил, то по голосу чувствовалось, что Батюшка плачет. Необыкновенные были службы. На Пасху на каждую песнь переоблачался, как положено, как в России служат – и порхал, буквально порхал по храму... И время проходило незаметно – никогда я не уставала.

Не помню, чтобы Батюшка раздражался или сердился, или когда у него исповедуешься, как-то тебя задел, колкое замечание сделал – нет, он все покрывал любовью. Всегда веселый, радостный, всегда в настроении, такой остроумный. Он любил шутить, и все у него было к месту всегда.

На исповеди беседовал, наставления давал, а не так: накрыл – и все. У него всегда очень задерживались службы – и никто не роптал. Скажем, Литургия в десять, а Батюшка Литургию начинал в половину одиннадцатого, чуть ли не в одиннадцать – вот из-за этого, что очень долго шла исповедь. Батюшка очень хорошо исповедовал. Любимый святой у него был авва Дорофей. Он много всегда из аввы Дорофея цитировал.

Моя мама всегда с радостью шла в Никольскую церковь делать уборку на Рождество, на Пасху, хотя она много работала на основной своей работе, да еще стирала для людей, чтобы дать нам двоим высшее образование. Целый день убирали – и Батюшка вместе с ними. Он не убирал, конечно, но надо же было организационно все устроить. Потом была трапеза, картошку варили, накрывали стол всегда в храме, трапезовали с Батюшкой во главе. Очень дружно все это было, Батюшка очень объединял людей.

Двери дома у Батюшки были открыты день и ночь. Там такая была простота, к ним приходишь – он сразу: «Люба, давай скорее...» Питались они очень просто, без изысков. Обычно целый мешок гречки покупали в кулинарном магазине. Придешь – гречка разжаренная, банка огурцов. «Давай, садись!..» Сразу всех с порога – кормить, угощать. А ведь Батюшка сам в очень стесненных условиях жил, даже комнаты своей не имел. У них в большой комнате шкаф стоял, а за ним батюшкина кровать. А впереди – огромный стол, старинный, круглый, за который сразу все приходящие усаживались, кушали. И Батюшка со всеми общался. Батюшка был доступен. Он всегда был тут как тут, на своей кроватке. Только в последние дни его положили в маленькую комнатку, совершенно отдельно. Значит, только перед смертью Батюшка отдельную комнату получил...

Он любил купаться. Мы ездили в Рокка-аль-маре. Подальше отойдем – и Батюшка купался. Внучкам помогал, когда у них с математикой были какие-то трудности. Они говорили: «Вот, надо же, дедушка нам задачку решил!» А он: «Да вот, пришлось помочь...» У него же техническое образование было, он все это знал.

Гражданской одежды он не носил, всегда ходил в рясе. Его все таксисты знали и очень уважали. Я выбегала иногда ловить для него такси... Да и вообще внешность у Батюшки была какая-то необыкновенная – он видный был, настоящий батюшка, красивый, очень высокий. Да если еще скуфья, камилавка... И в то же время он совсем не казался важным, никого не смущал. Поведение его было скромное, все движения очень смиренные. Всем было с ним легко, и храм всегда был полный.

 

Закончив учебу, я отработала почти три года в Бологом и вернулась назад. Но и оттуда приезжала часто – если не два, то хотя бы раз в месяц. В 1971 году я вернулась – и как раз в это время Батюшка заболел. Он знал, конечно, что я врач, мы вообще были очень близки к этой семье, мама ходила им помогать. Им вообще многие помогали по хозяйству, потому что у Тани было много детей, а у матушки – не очень крепкое здоровье. Их там несколько женщин собиралось, стирали, убирали. Батюшка маму очень любил, а через нее и меня – ну, как ребенка, я же еще девчонка была. А потом уже закончила университет, доктор. Так что доверие у него ко мне в этом смысле было огромное.

Я работала на скорой помощи и поэтому могла очень много быть около Батюшки, а последний месяц уже просто у них жила, домой совсем не ходила. Сутки отработаю – и к Батюшке. Там же как было? Работа на сутки через двое-трое суток. Поэтому я могла Батюшке помогать.

У него ведь рана не зарастала после операции, его каждый день перевязывали, тысячелистник прикладывали... У него был рак желудка, но уже неоперабельный, ему ничем не могли помочь, паллиативную операцию сделали, а саму опухоль не удалили. Я звонила доктору Гаврилову, Александру Николаевичу – он говорит: «Мы ничего не могли сделать». Очень тяжело было слышать такое. Не удалили,  зашили – и все.

У Батюшки вообще был больной желудок, он же худенький был, кушал мало, желудок побаливал, но он об этом не говорил. Лечился больше своими средствами, всякими настойками, а чтоб лекарства принимать – нет. И к врачам никогда не обращался, а вот настойки ему делали. Но ведь Батюшка думал, что у него язва, он не знал, что у него рак.

Он безропотно всему подчинялся и ни на что не жаловался, ни на какую боль. Мне казалось, что он особенно не мучился. Или, может быть, он терпел эту боль, но по нему видно не было, что он очень мучился. Только в последние два дня он почувствовал, что ему тяжелее, и я ему делала морфин. У него очень сильно стала болеть голова. Он не жаловался, но другой раз лежит и так за голову держится. «Батюшка, у Вас болит голова?» – «Да...» Думаю, у него были уже метастазы в голове, все время болела голова. Часа за четыре до смерти я сделала ему обезбаливающее.

А ведь к нему и к больному точно так же все ездили, как и раньше, двери дома не закрывались. Мы в последнее время старались как-то ограждать его от натиска людей, но это было невозможно. Скажешь, что вот такая-то пришла или такой-то – он никому не отказывал: «Пускай подойдет». Мы с матушкой даже думали: что же они так докучают Батюшке, он и так чуть живой – и сидят, и сидят, уж Батюшка переутомился весь. Матушка говорит: «Пойди скажи, что перевязку делать надо». А иначе никак.

Матушка говорила ему как бы шутя: «Ты, Батюшка, должен поправиться и меня похоронить. Сперва я умру, ты меня похоронишь». Батюшка ничего не отвечал, только тихо так смеялся. Матушка рассказывала, как они поженились, как ездили к духовнику своему, о. Сергию Мечеву, в ссылку на благословение. У матушки Святые Дары были спрятаны в волосах, вот здесь, в заколке. Их какой-то священник отправлял, и Святые Дары в заколку спрятали, чтобы о. Сергий мог причаститься.  Матушка и про Маросейку много рассказывала, но я же девчонка еще была, ветер, ничего не запомнила, хоть слушать было интересно, конечно.

А Батюшка говорил, что когда они оказались здесь, то им очень помог о. Михаил Ридигер. Всегда с благодарностью его вспоминал, и матушку его тоже – что они очень добрые были, милостивые.

Когда Батюшка уже болел, наш Митрополит, а теперь Святейший, наградил его наперсным крестом. Помню, Владыка Алексий спросил меня: «Нина, как ты считаешь – может, я сам к нему приеду?» Я к Батюшке, передаю, что вот, так и так, награда Вам дана... А он: «Что ты, что ты, никак нельзя, чтоб Владыка сюда приехал! Сами к нему поедем!» Батюшка стеснялся своих условий. Поехали в епархиальное управление на такси, и Батюшка получил от Митрополита в награду наперсный крест. А я смотрела и думала: «Батюшке митру надо бы дать, не только наперсный крест. Он и митры достоин...» Стояла и думала так. Ну, молодая совсем была... А Батюшка до митры так и не дожил. Да он и не стремился к наградам и почестям... Хотя когда уж наградили, то рад был, конечно.

Его соборовали за неделю или даже за полторы до смерти, все батюшки были – о. Владимир, о. Василий, о. Вячеслав. Потом стол был, они ужинали. Батюшка был такой веселый...

Он понимал, что дело идет к концу, но никогда об этом не говорил. Может, матушке что и говорил, а мне нет. Но был он очень слабый. Помню, что в последнее время его невозможно было перевернуть, чтобы переодеть, или перестелить. Мы поднимали его на простынях, потому что всякое прикосновение к телу, по-моему, доставляло ему боль. Очень слабый был. Одно время он сильно пожелтел – видно, была, недостаточность печени, но потом желтуха прошла, и в последние дни он лежал очень бледный.

Когда он уже не мог вставать, то молился утром и вечером лежа, читал молитвы вслух, громко. И всегда с воздетыми руками. А мы все стояли рядом и молились с Батюшкой вместе.

Умер Батюшка при мне, я читала ему отходную молитву. Мы ведь все время около Батюшки сидели, по-очереди, караулили все время Батюшку. Утром я должна была идти на работу, на сутки. Матушка спала, я сменила Женю – была такая раба Божия, тоже у них жила в последнее время. Все спят. И тут я чувствую, что Батюшка стал как-то так тяжело дышать. Я как врач-то вижу, что дело совсем плохо – и давай скорей всех будить. Батюшка был не то, чтобы без сознания, но как бы в забытьи. И тяжело-тяжело дышал, часто и громко. Потом все тише, тише, тише – и умер. Матушка растерялась, все плакать начали. Я говорю: «Матушка, отходную надо читать». И стала читать Батюшке канон на исход души.

Было рано, пять или половина шестого утра, а мне к восьми на работу. Уже позвонили всем, что Батюшка умер. Все сразу и приехали – о. Владимир, о. Вячеслав.... Я пока на работе договорилась, вернулась – Батюшка уже лежит облаченный.

Он очень тихо умер. Вечером еще был в сознании, разговаривал... Да он и тогда был в сознании, но просто чувствовал, что ему очень тяжело. Он не был без сознания – мне так показалось. Когда больные умирают – им тяжело, они не будут смотреть на тебя ясными глазами, а постараются глаза прикрыть. Сколько я смертей-то вижу – как люди умирают...

Когда Батюшку соборовали, я так надеялась, что совершится чудо... Говорят, что если после соборования легче становится, то будет жить, а если нет, то это к смерти. В первый день после соборования Батюшка был такой одухотворенный, то же и во второй день, а потом пошло все по-прежнему. Что ж, такова, значит, воля Божья. Батюшка очень тихо умер, очень тихо. Кончина его была мирная.

 

 

^

наверх

© Православное Издательское Общество Священномученика Исидора Юрьевского

Таллин 2015